Марианна Красовская – Виноваты стулья (страница 46)

— Да он чуть старше Георга на вид! И уже четверо детей?

— Не обольщайтесь, ему за тридцать. Просто выглядит молодо.

— Вот как? — вздохнула я. — Повезло.

— Вовсе нет, для мужчины столь цветущий вид — это, скорее, недостаток. Все хотят иметь дело с солидными людьми, а не с безусыми юнцами. Впрочем, Петр, кажется, неплохо устроился.

Договорить нам не дали. Этот самый Петр выглянул из дверей и махнул нам рукой:

— Василий Степанович желает вас видеть, проходите.

Я крепко вцепилась в руку Ильи. И боязно, и любопытно, и странно. Сейчас я увижу своего отца — а ведь в прошлой жизни мы с ним были близко знакомы, хоть и слишком часто встречались. Как и здесь, у него имелась другая семья. Я была лишь ошибкой молодости.

В небольшой комнатке сиял нестерпимо яркий электрический свет. Я зажмурилась от неожиданности. Высокий седовласый мужчина с ясными голубыми глазами и приятным лицом подошел к Илье Александровичу и подал тому руку. Илья пожал ее без колебаний.

— Стало быть, вы — дочь Таисии? — мягко спросил он у меня. — Моя дочь, верно?

— Так вы знали? — растерялась я.

— Что у меня есть ребенок? Да, конечно, я знал.

— Тогда почему…

— Ваша матушка, моя дорогая дочь, — особа весьма своенравная. Мы смертельно рассорились, она уехала, не оставив даже записки. Разыскивать ее я не стал.

— Почему? — требовательно спросила я.

— Моя мать Таю ненавидела, — пожал плечами Василий Степанович. — И жениться на ней мне запретила. Мы ведь взрослые люди, моя дорогая, я вам правду скажу, чтобы вы не обольщались. Я вообще в ту пору жениться не собирался. Молод был, весел, свободы хотел. В общем, ваша матушка, когда узнала, что беременна, явилась ко мне и требовала… скрыть наш общий грех. Моя же мать, узнав, была в ярости. Я тогда сказал… лишнего сказал, — мужчина усмехнулся и потер щеку. — Получил по лицу. Крепко получил. И это все при Серафиме Климовне. В общем, вытолкала моя матушка Таю взашей и велела больше на глаза не попадаться. Та и не попадалась, гордая.

На языке у меня вертелось много недобрых слов, но я сдержала их. Он прав: мы все тут взрослые люди. И махать кулаками после драки, которая случилась больше тридцати лет назад, совершенно бессмысленно. Да и вообще… все бессмысленно. Я теперь даже не уверена, что хочу продолжать знакомство с этим человеком. Да, он мой отец, но это, скорее, недоразумение.

А самое обидное, что Аннет повторила судьбу матери. Ни мужа, ни собственного дома.

— Как ваше имя? — спросил вдруг «отец». — Мне бы хотелось знать вас, моя дорогая. Я поступил дурно по отношению к вашей матери, но от своей дочери я бы никогда не отказался, поверьте.

— Анна.

— Анна Васильевна… красиво. Послушайте, Анна, вы, должно быть, хотите скорее уйти. Не спорьте, я вижу это по вашему лицу. Вы обижены на меня, и это ваше право. Но я прошу дать мне шанс. Подождите четверть часа, я доделаю несколько швов… и мы поднимемся наверх, выпьем чаю и поговорим по душам.

— Что вы шьете? — спросил с любопытством Илья.

— Парадный мундир для генерала Сальникова. Много лет его превосходительство заказывает одежду только у меня. У него сложная фигура…

Отец не хвастался, не бахвалился, а просто констатировал факт. Я наконец выдохнула и огляделась. Мои губы тронула грустная улыбка. Как все тут… знакомо. Длинный стол для раскроя, ножницы на нем, обрезки ткани на полу. В углу небрежно брошен рулон шерстяного сукна. Три деревянных манекена-болвана разных размеров возле стены, на широкие плечи одного из них накинут серый китель без пуговиц и отделки, с неподшитыми еще рукавами. На полу — ящики с мягко поблескивающими пуговицами, мотки шнура, катушки с нитками. Середину комнаты по праву занимала истинная хозяйка мастерской — швейная машинка с ножным приводом, новенькая, сверкающая черным лаком и позолотой. Я впервые видела в этом мире подобное чудо.

— Зингер? — тихо поинтересовалась я, остро сожалея, что никогда не увлекалась историей. Но кованое подстолье было узнаваемо даже теперь.

— Да, — покосился на меня мужчина, надевая очки и усаживаясь за свой инструмент с видом великого пианиста. — Разбираетесь?

— Немного. Дорогая вещь, очень качественная, на века. Должно быть, еще внукам вашим послужит, а может, и правнукам.

Невольно вспомнилось, что у меня в мастерской стояла машинка прабабушки. Тоже Зингер. Правда, она уже не работала. Старость взяла свое. Мы с Ильей все хотели сделать из ее подстолья уличный стол в беседку, но руки так и не дошли. Развелись мы, в общем.

— Да, я купил самую лучшую, — пробормотал отец. — В Санкт-Петербург за этим чудом ездил. Хотел взять сначала нашу, фабрики Гетса, или, может быть, поповку*, но выбрал немецкую. Она и размерами меньше, и, думаю, прослужит дольше. Так вы тоже шьете, Анна?

Тоже.

Да, любовь к рукоделию я унаследовала от отца. Хотя в той, другой жизни, считалось, что мужчине как-то даже постыдно шить, это было женское ремесло. Но сколько я себя помнила, и отец, и дед были мастерами на все руки.

— Анна занимается мебелью, — вдруг сообщил Илья. — У нее очень славно получается. А швейной машинки у нее нет пока. Захочет — мы купим, конечно.

— Наташа, моя вторая дочь — белошвейка, — сказал Василий Степанович. — Продолжает семейное дело. Мать моя тоже шила корсеты, дамское белье, знатно вышивала, но давно отошла от дел. Приятно узнать, что и первая дочь уродилась в меня.

— И внучка тоже, — улыбнулся Илья. — Наша старшая дочь прекрасно рисует. Должно быть, на следующий год поступит в художественное училище.

Острый взгляд поверх очков, понимающий кивок. Отец шил — быстро, ловко, привычно. Наблюдать за ним было любопытно. Профессионала было видно сразу, но даже не в этом суть. Он занимался любимым делом, и одно это примиряло меня со всеми его недостатками. Я обожаю увлеченных людей.

— Вы гораздо больше похожи на отца, чем на мать, — шепнул мне Илья. — Кто бы мог подумать!

Я пожала плечами. Мне это говорили и раньше, пусть и в другом мире. Да, похожа, и лицом, и характером. Мать у меня более жесткая, более принципиальная. Из тех женщин, которые, когда мужчина отказывается жениться, выписывают ему оплеуху и уезжают навсегда. Увы, у меня (и у Аннет) куда более кроткий и покладистый нрав.

Швейная машинка стрекотала нахально и уверенно. Привычные звуки умиротворяли. Я потрогала портновские ножницы, смахнула на пол крошечные лоскуты ткани, погладила разложенные на столе канты и шнуры. Должно быть, это приготовлено для отделки. Понятия не имею, как должен выглядеть готовый генеральский мундир. В Вышецке не живет ни одного генерала. Или живет, но я с ними не знакома. Зато я разбираюсь в тканях и их качестве. Могу сказать, что шьет отец из самого дорогого сукна, плотного и шелковистого.

— Пока я закончил, — сообщил Василий Степанович через некоторое время. — Вечером продолжу. Прошу за мной, мои дорогие. Приглашаю вас в гости. Варвара обещала испечь к обеду яблочный пирог, он у нее всегда очень вкусный.

Отец толкнул дверь — не ту, что вела в торговый зал, а другую, небольшую, почти незаметную. За дверью, разумеется, оказалась лестница, узкая и крутая. Мы последовали за ним. Лестница вывела нас прямиком в кухню, где возле тяжелого квадратного стола сидела хмурая старуха, шелушившая золотистые луковицы, а рядом с ней, на высоком табурете, вертелась девочка лет пяти на вид, темноволосая и темноглазая.

— Матушка, как вы себя чувствуете? — спросил отец. — Мышка, позови маму, хорошо?

Девочка-мышка убежала, а старуха перевела на незванных гостей тяжелый взгляд выцветших рыжих глаз и беззубо улыбнулась.

— Сегодня лучше, — проскрипела она. — Микстуру дохтур выписал славную. От нее в голове ясность и кости почти не ломит. Кто это, Васенька? Кого ты привел?

— Анна, дочь Таисии Тавровой, — спокойно представил меня отец. — Помнишь такую? А с ней…

— Илья Александрович Донкан, фабрикант, муж Анны Васильевны, — пришел ему на помощь Илья. Соврал, но сейчас я была ему благодарна.

— Стало быть, Тайкино отродье? — пожевала губами бабка. — Чего явилася? Дом целиком уже отписан на Наташку, даже не думай, что тебе что-то останется.

— Не нужен мне ваш дом, — пробормотала я. — У меня свое поместье в Верейке имеется.

— Зачем тогда явилася? Тридцать шесть лет не приходила, а теперь вдруг вспомнила об отце родном!

М-м-м, а бабка как в моем мире была неласковой, так и в этом ничуть не лучше. Зато признала меня сразу. И с разумом у нее все в порядке: мигом посчитала, сколько мне лет!

— Откровенно говоря, это я настоял на знакомстве, — снова встрял Илья с самой доброжелательной улыбкой. — Анна не хотела навязываться. Ее мать только недавно сообщила о… Василие Степановиче. Мы приехали по делам в Москву и решили взглянуть на него собственными глазами.

— Папа, ты рано поднялся, обед еще не готов, — заглянула в кухню уже знакомая мне молодая женщина. — О, ты с гостями? Здравствуйте. Проходите же в гостиную, я принесу чаю.

— Это моя младшая дочь Наташа, — кивнул отец. — А это старшая — Анна.

Глаза у «младшей» изумленно округлились, рот приоткрылся. Наше появление стало для нее сюрпризом. Должно быть, не самым приятным. Но она быстро пришла в себя.

— Мне… весьма приятно. Прошу вас…

В целом, знакомство с семьей отца можно было считать удовлетворительным. Если Наталья косилась на нас с настороженностью и даже со страхом, а Серафима Климовна и вовсе показательно удалилась в свою спальню, то жена отца, Варвара Прохоровна, встретила меня как родную, расцеловала и усадила на почетное место, мимоходом сообщив, что знала о моем существовании. То есть отец ее еще до брака предупреждал, что у него, вероятно, где-то имеется еще один ребенок. Поэтому она была если и не рада, то хотя бы не слишком шокирована. К тому же Илья сразу же обозначил диспозицию: он — состоятельный фабрикант, а его любимая жена ни в чем не нуждается, кроме как в добром слове.