Марианна Красовская – След лисицы (страница 39)

— Ты его нашел, отец! Но как?

— Очень просто. Моя родня чужака почуяла. Вроде свой, а вроде и не знает его никто. Да еще детеныш совсем. Вот за мной и прибежали, чтобы я решил, что с этим чудом делать. Надо же, не думал даже, что мне внука на руках держать придется. Ни на одну женщину Наран больше не смотрел так, на сестру Баяра, да…

— Отец!

— Что “отец”? Неправду, что ли, сказал? По дарханайке ты вздыхал, а в шатер ее не привел.

— Она… отказалась. Другая страна, другие обычаи.

— Ну да, а ты такой глупый, что уговорить ее не смог. Ты, посол кохтэ, что даже угурам способный рис продать? Не верю. Не хотел просто.

— Отец! Хватит. Что с Ингваром?

— Ингвар, значит? Имя красивое, сильное. Что оно обозначает, дочка?

— Хранимый предками.

— Мне нравится. Скажи мне, Лисичка, он раньше оборачивался?

— Я… не знаю. Мне никто никогда не говорил.

— Ясно. Значит, остается только ждать. Бедный малыш, растерялся, заблудился, запаниковал…

— Отец, ему двенадцать. Он уже мужчина. Не ребенок вовсе.

— Ну-ну, а помнишь, как ты в таком же возрасте провалился в яму для шакалов? Два дня там сидел и выл. Насилу нашли тебя…

Лисяна хихикнула, покосившись на своего мужчину. Вот оно, значит, как! У Нарана тоже было детство! Она-то думала, что он всегда был серьезным и строгим, а он, как и ее… их сын, бегал по степи и влипал в неприятности! До чего же это… мило.

— А еда у вас есть? — присел на одеяло старый воин. — Может, покормите гостя все же? Да и Ингвар голоден, наверное.

35. Возвращение

— Ну, ну, лисенок, я твой дед, — уговаривал старый воин Ингвара. — Давай, хватит дуться. Все ты прекрасно умеешь, я уверен. Нам надо ехать дальше. Дом совсем близко.

Тощий и ушастый лисенок надменно кривил морду и отворачивался. Судя по поведению, он был вполне разумен.

— Оставь нас, я сам. Кажется, пришло время поговорить по душам, как отцу с сыном.

Нурхан кивнул, он был с Нараном полностью согласен. Давно было пора. Это ведь его работа — вести переговоры, вот и пусть займется. А то глупо как-то выходит, кого угодно убедить может, и только с двумя людьми потерпел поражение. С мальчишкой и его матерью.

— Листян, дочка, пойдем погуляем. Пусть эти упрямцы побудут вдвоем.

— Что-то я боюсь их оставлять, — нахмурилась женщина. — Мало ли…

— Не бойся, даже если сбежит, мои обратно приведут. А хищников тут немного, шакалы далеко. Пойдем, расскажешь мне, как ты в Лисгороде жила и чему научилась.

Спорить со старшими, а уж тем более с побратимом ее отца и будущим родичем, она благоразумно не стала. Рассказать ей было о чем, похвастаться тоже. А пусть знает, что не просто сестра хана ему в дочери досталась, а еще и ученая. На трех языках пишет и разумеет, считать умеет, в торговле разбирается, в обычаях разных стран.

А Наран молча сидел, глядя на горизонт, от лисенка своего отвернувшись. Не сразу заговорил и, наверное, не с того начал.

— Мне было как и тебе, двенадцать, когда я узнал, что Нурхан-гуай — мой родной отец. Я долго считал себя сиротой, безродным, никому не нужным и ничего не должным. Думал, меня выкинули когда-то, как старую тряпку, как пробитый доспех, как сломанный меч. И когда отец мне сказал… это было после того, как я прошел Тойрог… я очень разозлился. Думал, что он во мне сомневался, что решил признать меня только тогда, когда я доказал, что буду настоящим воином. А не доказал бы — так и не назвал бы меня родным сыном. Я сбежал тогда в степь, лошадь украл и сбежал. Налетел на отряд иштырцев, смог от них оторваться, потом потерял своего коня. И ночью провалился в яму для шакалов. В тот год их было какое-то невероятное количество, и кохтэ сделали много ям, глубоких, с острыми кольями и камнями на дне. Кидали туда кусок тухлого мяса, или рыбину, или баранью голову. Шакалы жадные, они легко попадались.

Вздрогнул от неприятного воспоминания, поморщился едва уловимо.

— Мне крупно повезло. Там, в яме, уже был дохлый шакал. Я упал на него. Ногу сломал, но не шею. И воняло там так ужасно, что даже хищники не подходили. Сидел я в яме два дня. Хорошо, что вода с собой в бурдюке была, иначе было бы туго. Провонял весь, одежду потом сожгли и налысо меня побрили. А отец искал. Лошадь без всадника к стану вернулась. Когда нашел, сначала ругался там, наверху, потом кричал, что так мне, дураку и надо, потом сказал, что он по какой-то глупости решил, что я, раз Тойрог прошел, повзрослел, и мне можно доверять тайны. Потом вытащил, конечно, обнимал, даже, кажется, плакал. Я тоже плакал, но потому, что нога болела сильно.

Посол усмехнулся. Забавно, как все повернулось. Вот он и узнал, что ощущает отец, теряющий сына.

— Знаешь, я любил ее безумно. Просто боготворил. Сам не понимал, за что, почему. Красивая, да, но разве мало красивых женщин на земле? А только, когда она мимо проходила, я дар речи терял. Мычал, как теленок, смотрел на нее… А он запаха ее волос голова кружилась. Твоя мать и сейчас очень красивая. Даже красивее, чем раньше. Если бы она тогда согласилась стать моей женой, я был бы самым счастливым человеком на свете.

— И что, отказала? — Ингвар за его спиной явно был уже человеком.

— Да. Я просил, умолял, даже угрожал. А она то смеялась, то гневалась. То позволяла себя поцеловать, то отворачивалась с отвращением в глазах.

Пожалуй, про то, как Листян его обманула когда-то, он сыну рассказывать не станет. Незачем.

— А потом согласилась? Или вы… ты… силой ее?

— Она должна была стать женою Вольского. Договор был заключен, пора было ехать. И тут она узнала, что муж ее очень стар. И испугалась. Сильно. Я нашел ее всю в слезах, пытался успокоить, утешить… Ну… и вот так вышло. Словно помутнение на обоих нашло.

Врал, конечно. Но лучше пусть Ингвар верит в красивую сказку про любовь.

— И она все равно уехала, да? Несмотря на все, что было?

— Она слово дала. Так было нужно. И мне пришлось отпустить. Дурак был. Надо было хватать и везти ее в горы. А я дал выбор.

— Это смело.

— И глупо.

— Угу.

— Она ведь и сама не знала, что ребенка ждет, Ингвар. Но с мужем она была честной, во всем призналась. И он тебя как сына растил. Никто не знал, что так получится. Хотя… Матвей, наверное, знал. Он несколько лет вел со мной переписку, просил приехать, а я все не хотел.

— Но ведь я не княжич, — уныло вздохнул мальчишка. — Получается, вообще не мор.

— Нет. Ты — сын посла кохтэ и сестры Великого Хана. Так ли это плохо? Ты уже и в Лисгороде княжичем не был. Так, сыном боярина.

— Ольг Бурый смог князем стать, его выбрали.

— Ну… Если захочешь, то и ты сможешь стать кем угодно. Сотни дорог перед твоими ногами. На вот, держи, — Наран кинул на одеяло серебряный княжеский знак в виде зеленоглазой лисицы, свернувшейся клубком. — Лисица ведь тебя признала? И Матвей сыном назвал, хоть и приемным, но сыном. Помнишь, Ольг вообще чужаком был, кажется, до сих пор не все верят, что он — сын Андрия Бурого. И знака княжьего у него не было.

— А у тебя откуда?

— Мать твоя… прятала его. Для тебя. Боялась, что отберут, и отдала мне на сохранение.

— Спасибо… отец.

Наран прикрыл вдруг защипавшие глаза. Как много значило для него это слово, оказывается!

— А что я еще могу? Ну, ты сказал про сотню дорог…

— Можешь пройти Тойрог и стать воином, можешь освоить любое ремесло. А хочешь — я тебя возьму в Дарханай, на другой берег моря?

— А можно? — выдохнул с восторгом Ингвар.

— Конечно. Ты ведь — мой сын.

— Отец… а штаны мои где? У меня были запасные. Теперь нету почему-то…

Наран фыркнул совершенно по-лисьи и достал ему свои из мешка. Ничего, штанины закатает, веревкой подхватит — до дома и хватит.

***

Ехали снова строем, Нурхан-гуай, видя, что все сложилось отлично, лисицей обернулся и умчался вперед, предупреждать кохтэ о возвращении посла, да не одного, а с хоть и нежданными, но очень дорогими гостями.

Листян нервничала. После того безумия у реки Наран к ней больше не прикасался. Словно и не было ничего. Ни словом, ни жестом не напоминал о своем “женюсь”, а спрашивать снова для нее было унизительно — словно милостыню выпрашивать. Иногда только она ловила на себе его взгляд: темный, жадный, пылающий, обещавший что-то… Но дальше взглядов дело не шло.

И ей вдруг стало страшно. Показалось, что она возвращается домой как воин, потерпевший поражение. Бежит с поля боя без добычи, растеряв оружие, израненная и слабая. Уезжая, она торжествовала. Теперь же опускала голову и прятала глаза.

Ну уж нет! Не дождетесь! Листян (и сама не заметила, как стала называть себя прежним именем) не виновата ни в чем! Ее хотели убить, уничтожить – но она спаслась. Хотели в землю по плечи закопать — не поймали, не смогли. И пусть, что она без злата и каменьев возвращается, самое драгоценное — ее сын и брошка серебряная на его рубахе — осталось в ее руках.

Встречало их множество костров и ошеломительный запах жареного мяса. К стану подъехали уже по темноте, и, казалось, сама степь пылала, приветствуя своими огнями блудную дочь.

Баяр, повзрослевший, заматеревший, раздавшийся в плечах, сам выбежал ей навстречу, громко возвещая: