Марианна Красовская – Огневица и дракон (страница 1)
Огневица и дракон
Глава 1
Семеро по лавкам
Жара стояла несусветная. Дикие травы, что выросли мне до пояса, начали желтеть и шуршать как-то тревожно.
— Ежели сухая гроза будет, то сгорит и поле, и лес, — с тревогой сказал дед, с сомнением косясь на меня. Я спрятала глаза. — А следом и вся деревня.
Отец пожал плечами. Он вообще был крайне немногословен. Зато мать тут же заголосила:
— Что ж ты, дедко Егор, тьму из омута тянешь? Языком-то не болтай, слово-то сильнее дела порой!
— Ну вот и молчи, Серафима, не лезь в мужские разговоры!
— А что не лезь, что не лезь? Вижу я, как ты на Янинку мою смотришь! Подумаешь, девка лес спалила! То один раз и было, по первости. Теперь-то она себя в руках держит.
Я мучительно покраснела и сжалась, желая провалиться сквозь землю.
— Янинка твоя — слёзы наши! И неча тут оправдывать ее. Вчера лес, завтра поле, а потом что? Весь Южный Окрай сожжет?
— Так твоя же кровь дурная, дедко! У вас в роду то ведьмы, то огневицы испокон веков нарождались! Мать-то у тебя знахаркой была, я все помню.
— Тьфу на тебя, виздопряха, чтоб ты облысела! Вот уж у кого язык как метла пыль поднимает!
— За собой бы следил, старый! А то нашёл, кого виноватить, развёл грязюку! Нет бы косить выйти…
— А ну тихо! — рыкнул отец, и все замолчали.
Грозно поглядел на меня, потом на братьев моих.
— Серафима, как со старшим разговариваешь? Стыдно. А ты, отец, и в самом деле позабыл, что в Янинке наша кровь нечистая. Моя в том вина, что дочь порченная уродилась, не жены моей.
— Вина твоя в том, что ты ее в колодце не утопил, когда узнал, что девка-то — огневица!
— Так дочь моя, не щенок какой! Да уж и взрослая была совсем, десять годков. Сам бы смог дитя своё жизни лишить?
— Смог бы, — твёрдо ответил дед. — Дело-то нехитрое. В колодец не можешь — так в лес завести да к дубу привязать. Дальше волки всю работу сделают.
Мать покраснела и открыла было рот, но под тяжёлым взглядом отца смолчала.
— Нынче ведьм не убивают, а отвозят в стольный град. А кто убьёт, так тому голову рубят.
— Да кто узнает-то? Одной девкой больше, одной меньше…
— Не о том думаешь, отец. Доставай косы, завтра на рассвете выходим в поле.
— Раненько ещё, — попытался возразить старший мой брат Евсей. — Не было указа царского.
— В Китеже дожди всю седмицу стояли, а у нас с прошлой луны ни капли не упало. Не скосим теперь — сгорит.
— Так царь…
— Царь там, трава здесь. Молчи и иди за косой.
— Понял, — надулся Евсей.
Я улыбнулась про себя. Евсею шестнадцать, он у нас старший сын, батюшкина гордость. Выросло дитятко, уже усы бреет, вот и думает, что лучше отца знает. Ему одному слово поперёк прощается, а он и рад. Не понимает, что у кого язык длиннее, тому руками больше делать придётся.
Сейчас бы косы дед правил. А Евсей своими руками работу лишнюю набрал.
— Машка, Демьян, Янина — в поле со мной идёте. Евсей и отец тоже. Вшестером управимся за три дня.
— Янинку бы дома оставить, — осторожно попросила мать. — Поле-то сухое. Пусть обед готовит да за малыми смотрит. А я ужо вместо неё косить пойду.
— Вздор, — буркнул отец. — Сухое и сухое, она взрослая уже. Под небом не обернётся. А малого грудью кормить она не сможет уж точно.
Мы с матерью переглянулись тревожно. Знали: обернуться я могла. Помимо того, самого первого случая в лесу, я оборачивалась трижды. Всегда дома, от страха или от злости. Отца, деда и братьев при этом не было, а Машка знала и молчала. Ей это было выгодно.
Замуж меня никто не возьмёт, я порченная. На всю жизнь в отцовском доме останусь. А это значит, что Машке можно не волноваться и спокойно ждать жениха. А ещё — если в роду есть ведьма, то пока она жива, проклятье на ней одной лежать будет. Она этот камень на плечах до смерти носит.
Я обернулась птицей-огневицей ровно через семь лет после смерти прабабки Евдокии, и с тех пор знала: судьба моя сладкой не будет.
Ведунья, та, что зверей понимает, или знахарка, в травах да зельях сведущая, — это ещё ничего, не страшно. Так хоть и боятся, да чтут. Ежели не злить их, то пользы больше, чем вреда.
А вот птица-огневица — горе горькое. Раньше таких как я сразу убивали. Оно и понятно: оборотится девка жар-птицей, да полетит над лесом. А там сразу и пожар, и звери-птицы гибнут, и поля выгорают, да и деревни бывало. В общем, лежать бы мне в колодце со сломанной шеей, если б отец настрого не запретил меня трогать. То ли царский указ тому был виной, то ли и в самом деле любил меня, но дед хоть и злился, хоть и норовил меня обидеть при любом случае, но не смел ничего поделать.
Впрочем, и в Китеж меня не отправили, ибо лишние руки в хозяйстве не лишние. Правильно отец говорил: царь далеко, а поле — вот оно.
Семья у нас большая, справная. Дед, отец, мать да семеро по лавкам. Старшая сестрица Авдотья уже замужем и своих деток нянчит. Я, стало быть, вторая. Потом Гришка — он в Китеж подался в цареву дружину. Когда к нам в Макеевку прибыл гонец за новыми рекрутами, Гришку первого и взяли: сильный да красивый. А братец и рад — не любил он поле да лес, тесно ему в деревне было.
Другое дело Евсей. Этот спит и видит, как отцовское дело продолжит, коней разводить будет. Кони у отца справные.
Потом Машка, ей двенадцать. Скоро женихи вокруг дома хороводы водить будут. Красивая она, темнобровая, румяная, с глазами яркими.
После Машки Степка, младший, последний. Это мы все так думали, пока мать на старости лет не затежелела. Вот уж кого не ждали, так это ещё одного младенца! Оттого и назвали братишку Нежданом.
Семеро — хорошее число, ладное, благословенное. Милостивы к нам духи небес, стало быть. Только почему тогда меня тогда так обидели?
Глава 2
Птица-огневица
Работа в поле куда тяжелее, чем в огороде. Там хоть от жары под деревом укрыться можно, да и колодец рядом. И мать то лепешку вынесет, то молока попить. А тут — как с утра размахались косами, так до полудня и идёшь. Пот разъедает глаза, во рту пересохло, спину ломит, пальцы онемели. Рубашка мокра насквозь. Машка давно сомлела: побелела, закачалась. Отец усадил ее под яблоней отдыхать. Отец глянул встревоженно на меня, но я слабости не показывала. И без того меня в семье меньше всех любят, так ещё и жалеть будут? Нет уж, я справлюсь!
И справилась ведь! Степка к полудню прибежал, обед принес — каши с мясом, да репы варёной, да квасу. Я ела неохотно, через силу. Устала очень. Даже жевать сил не было. А Машка уж отдохнула, посвежела. Вот уж и смеётся, зубами белыми сверкая. Мы и сами, на неё глядя, улыбаемся: до чего ж хороша!
— Устала, Янушка? — спрашивает отец. — Посиди ещё. А то домой бегите, хватит с вас.
— Да мы вилы возьмём сейчас, равнять будем.
— Добро.
Степка все ещё сидел под яблоней. Ему домой не хотелось, там мать заставит за малышом смотреть. Больше-то некому. А тут отец косится, но молчит. Можно и на траве полежать, и палочкой землю поковырять, и жуков половить, и ворон посчитать. Машка тоже не спешила ни за вилы хвататься, ни домой бежать: дома-то для девки работа никогда не заканчивается.
Я же понимала, что мужчины тоже устают, им помощь нужна, поэтому стряхнула с плеч усталость и поплелась ворошить укос.
Когда небо закрыла чёрная тень, я подняла голову первой и ахнула: к нам приближалось древнее злобное чудище: огромная крылатая япшурица, зеленая, что трава в низине. Не как в сказках, с одной только головой, и огнём не пыхала, но я все же испужалась до икоты. Особенно потому, что мчалось чудище поганое на детей: на Степу и Машу. Отец, дед и братья были далече, они подняли косы и с криком помчались к нам, но я была ближе. Отбросила вилы в сторону, завопила дурным гласом и вспыхнула вся от страха, круто на злости замешанном. За себя не боялась, а младших в обиду не дам!
Что чудищу огромадному наши косы и вилы? Оно же размером с несколько домов, а чешуя у него — железная! Не убить его вилами. Огнём тоже не убить, да только я внутри птицу-огневицу удержать не сумела. Она сама вырвалась, как из клетки, замахала крыльями, заклекотала грозно и словно муравей на волка — ринулась на недруга.
Поле сухое вспыхнуло разом, затрещала вокруг стена пламени… и разом трава зеленая восстала, спутала меня, к земле прижала силою. Неприятно, даже больно. Я завопила, растопырила пальцы, вскочила… и вдруг поняла: стою я совершенно голая (и рубашка, и сарафан сгорели мигом) супротив незнакомца, высокого и синеглазого, в черном как ночь одеянии. Трава опала, огонь потух. А ни япщурицы летучей, ни птицы-огневицы нет больше.
Вскрикнула, присела быстро, волосами укрываясь. Подбежал отец, на ходу скидывая потную рубаху и меня укутывая, следом дед и братья. Встали стеной, меня от взора незнакомца закрывая.
— Жар-птица? — выдохнул синеглазый. — Откуда? Они же давно вымерли! Вот уж диво!
Я зажмурилась.
— А ну, кто такой? — грозно спросил отец, тыкая в синеглазого косой. — Что от детей моих хотел?
— Убери железку, пока цел, — посоветовал незнакомец. — С миром прилетел. Не признал, что ли? Дракон я. Из дома Темного Леса. Не трогал я твоих детей. Спросить хотел…
Медленно и неохотно отец склонил буйну голову. Кланялся в ноги он только батюшке-царю, а больше никому.
— Спрашивай, Владыко.
— Засуха у вас? Дождя просите?
— Не то, чтобы засуха, — проворчал отец, выдыхая. — Но дождь надобен давно. Колодцы уж измельчали, лес сухой стоит. Одна искра и…