Марианна Дамир – Рассвет (страница 3)

- Она не устала, – сквозь зубы произнес Марк. – Она не могла просто уйти. Не оставив… знака. Для меня. - Он вытащил карандаш, положил его на стол перед следователем. - Он ее. Нашел в аудитории, где была лекция. После которой она исчезла. Ищите этого Илию Сомова. Лектора.

Следователь взял карандаш, покрутил в руках, как незначительную безделушку.

- Карандаш. Хм. И лектор… Тема какая была?

Марк сказал. Следователь фыркнул.

- Безмолвие? Ирония судьбы. Ну, фамилию запишем. Проверим. Но вы же понимаете, господин Корнеев…- Он развел руками в универсальном жесте, который Марк уже ненавидел. - Совершеннолетняя. Добровольно пошла. Телефон, может, разрядился. Может, с парнем познакомилась… романтика. Заявление есть. Если что-то всплывет…

Он встал, явно давая понять, что разговор окончен. Его жест – разведенные руки – висел в воздухе, как символ полной, беспросветной капитуляции системы перед тишиной Лизы.

Марк вышел на улицу. Дневной свет резал глаза. Городская суета, гул машин, крики торговцев – все это казалось теперь невыносимо громким, фальшивым, чужим. Он шел, не видя дороги, натыкаясь на прохожих. Слова следователя звенели в ушах: "Добровольно". "Знака". "Романтика". Какой парень? Какой роман? Лиза была погружена в свой мир красок и тишины, ее социальный круг был узок и понятен. Она не таила секретов. Ее мир был прозрачен для него, как чистое стекло. Или он просто хотел в это верить?

Сомнение, черное и липкое, поползло в душу. А что если… Что если он ее не знал? Что если за ее спокойной улыбкой, за ее выразительными жестами таилась невысказанная тоска, потребность в бегстве от него, от его вечной журналистской подозрительности, от его шумного мира? "Твоя тишина – это ложь и тюрьма!" – вдруг пронеслось в голове чужими словами, еще не сказанными. Нет. Он отшвырнул мысль как предательскую. Он знал Лизу. Знание это было не в словах, а в тысячах мгновений понимания без звука, в тепле ее улыбки, когда он приходил усталый, в ее терпеливом слушании (глазами!) его журналистских баек. Она была его якорем в этом бурлящем мире. Она не могла уплыть добровольно, не кинув ему спасательный круг. Не оставив знака. Знака.

Он вернулся в квартиру. Тишина встретила его как стена. Он прошел в ее комнату, подошел к окну. Занавески были раздвинуты так, как она любила – чтобы видеть небо. Он смотрел на серые крыши, на клочок неба, затянутый облаками. Где она? Что с ней? Страшные картины проносились перед глазами: темный подвал, связанные руки, безумные глаза проповедника тишины… Он закрыл глаза, пытаясь заглушить панику. Нет. Нужна ясность. Холодный, журналистский расчет.

Он сел за свой компьютер. Открыл браузер. Набрал в поиске: "Илия Сомов. Философ. Безмолвие". Результаты были скудными, почти призрачными. Пара упоминаний на малоизвестных эзотерических форумах: "Сомов? Читал где-то… Говорит о тишине как об очищении". "Был на его лекции в Новосибирске. Странный тип. Гипнотизирует взглядом». Ни сайта, ни соцсетей, ни статей. Человек-тень, проповедующий исчезновение. Самая подробная информация – анонс той самой роковой лекции в университетском клубе. Марк распечатал его, положил рядом с билетом Лизы и ее карандашом. Три немых свидетеля. Три ниточки в темноте.

Он позвонил в университетский клуб. Ему ответила администратор. Да, лекция была. Нет, списков посетителей не вели, вход был свободный. Лектор? Сомов? Да, такой был. Заплатил за аренду аудитории наличными. Больше о нем ничего не знают. Контактов не оставил. Ушел сразу после лекции. Один? Не заметили. Людей выходило несколько. Ничего необычного. Марк поблагодарил, повесил трубку. Еще один тупик. Илия Сомов растворился так же бесследно, как и Лиза.

Вечер опустился на город, еще более тяжелый и безнадежный, чем предыдущий. Марк сидел в темноте гостиной, не включая света. Перед ним на столе лежала триада улик: билет, распечатка, карандаш. Он брал карандаш в руки, ощущая гладкость дерева, тупой кончик. Он представлял, как Лиза держала его, как он скользил по бумаге, рождая лесные туманы. Где этот карандаш упал? Почему? Случайно? Или… намеренно? Последний жест? Последняя попытка сказать?

«Она не ушла бы, не оставив хоть какого-то знака для меня». Эта мысль, твердая, как гранит, проросла сквозь толщу страха, гнева и сомнений. Это было не предположение, а знание, выжженное в самой глубине его существа годами их немого диалога душ. Лиза не могла исчезнуть в никуда, не кинув ему, в пространство их общего понимания, камешек. Пусть крошечный. Пусть неочевидный для всех. Но для него – знак. Этот карандаш… Мог ли он быть им? Оставленным не по забывчивости, а намеренно? Как метка? Как крик, который нельзя произнести?

Он вскочил, схватил карандаш, поднес к свету уличного фонаря, падавшему в окно. Обычный карандаш "Koh-i-Noor", цвет охра, номер 885. Ни надписей, ни засечек. Он тщательно ощупал его, сантиметр за сантиметром. Дерево, лаковое покрытие… И тут его ноготь зацепился за что-то почти неощутимое у самого основания, под металлическим ободком, держащим ластик. Микроскопическое утолщение, шероховатость. Марк схватил лупу, которую Лиза использовала для тонкой проработки деталей в рисунках. Под увеличением стало видно: крошечная царапина. Нет, не царапина. Это было нацарапано. Очень острым предметом. Буква. "Р".

Сердце Марка бешено застучало. "Р". Что? Начало слова? Инициал? Он лихорадочно перебрал варианты. Р… Рассвет? Родина? Рысь? (Она любила рисовать животных). Рок? Бессмыслица. Или… Название места? Илия Сомов… Где он? Откуда? Марк снова ринулся к компьютеру, вбивая в поиск: "Илия Сомов" + "Р". Ничего вразумительного. "Секты" + "тишина" + "Р". Сотни ссылок, мусор. Отчаяние снова начало сжимать горло. Может, это просто дефект древесины? Его воспаленный мозг выдает желаемое за действительное?

Он опустился на стул, сжимая карандаш так, что пальцы побелели. Маленькая буква "Р" горела в его сознании как уголь. Знак. Это был знак. Он чувствовал это кожей, нутром. Лиза оставила его. В последний момент, в страхе, в отчаянии – но она оставила. Она знала, что он придет. Знала, что он будет искать. Знала, что он увидит. Их связь, их немой язык оказался сильнее тьмы, поглотившей ее. Она кричала ему безмолвной царапиной на карандаше: "Я здесь! Ищи!".

Марк поднял голову и посмотрел в темное окно. В его глазах, налитых бессонницей и болью, загорелся новый огонь – не надежды, пока еще нет, но яростной, неистовой решимости. Полиция развела руками? Мир не заметил ее исчезновения? Пусть. Он был ее голосом. Ее словами. Ее правдой. И этот крошечный, царапающий душу знак "Р" был первой картой в страшном квесте, куда его втянула всепоглощающая тишина. Журналист в нем проснулся, хищный и беспощадный. Мастер слов готов был разорвать немую завесу тайны. Илия Сомов, "Целительная сила безмолвия", ты не знаешь, с кем связался. Его сестра оставила знак. Теперь он пойдет по нему, как по канату над пропастью, не оглядываясь назад. Тишина Лизы больше не была пустотой. Она стала призывом к бою. И он его услышал.

Глава 3

Сибирь. Не место, а состояние души, застывшее в вечной мерзлоте между небом и землей. За окном хлипкого «Уазика» разворачивался пейзаж, сотканный из белого безмолвия и угрюмой хвои. Бескрайняя тайга, заваленная снегом, как старыми перинами, поглощала звук, свет, саму надежду. Сосны стояли черными, заиндевевшими стражами на белом полотне, их вершины терялись в низком, свинцовом небе, которое, казалось, вот-вот обрушится всей своей ледяной тяжестью. Воздух, острый и чистый, как алмазный скол, обжигал легкие, но не приносил ясности, лишь подчеркивал безмерность пустоты. Здесь время текло иначе – медленно, вязко, как застывающая смола, а пространство измерялось не километрами, а глотками ледяного воздуха и ударами сердца, гулко отдававшегося в грудной клетке. Это был край, где сама природа проповедовала изначальное, первобытное молчание.

Марк Корнеев прижался лбом к ледяному стеклу «буханки», пытаясь разглядеть в однообразной белизне хоть какой-то ориентир, хоть намек на цель. Внутри него бушевал шторм, контрастирующий с мертвенным покоем за окном. Тревога за Лизу, острая и режущая, как сибирский ветер, смешивалась с яростью – яростью на полицию, разведшую руками, на невидимого похитителя Сомова, на этот бескрайний, равнодушный простор. И сквозь эту бурю пробивался холодный, острый луч решимости, закаленный годами журналистских расследований. Он шел по тонкой нити – царапине-букве «Р» на карандаше цвета охры. «Р» как Рассвет. Затерянный поселок, упомянутый в одном из глухих, полузабытых форумных постов в контексте «общин искателей истинной тишины», куда якобы уходили люди, сломленные криком мира. Логика была хрупкой, как первый лед, но другой не было. Лиза оставила знак. Он верил. Верил в их немую связь, сильнее слов.

- Дальше не поеду, парень, – хрипло проговорил водитель, Василий, мужик с лицом, изборожденным морщинами, как таежной тропой, и глазами, потухшими от вечной близости к этой немой мощи природы. Он резко дернул руль, съезжая на заснеженную колею, едва заметную среди вековых стволов. – До самого Рассвета рукой подать, версты три, не больше. Но там… там свои правила. Чужих не жалуют.