Марианна Алферова – Путь в Беловодье (страница 27)
Единственное, что омрачало Трищаку жизнь, это слава Гавриила Черного. Как ни пыжился Трищак, как ни старался, но Гавриила всегда ставили на первое место, а Трищака почему-то на второе. Чтобы усилить свои позиции, Трищак прибегал к неординарным средствам – использовал в магии плесень и блевотину, собачий кал и свиные кишки, а вместо оберега на шее носил засушенный кошачий фаллос. Спору нет, о нем теперь чаще говорили, чем о Гаврииле Черном, и клиентура у Трищака была шире, но все равно в колдовских кругах Гавриила ценили выше.
Но при этой своей нудной завистливости Трищак был человек с юмором. Обожал он гостям дурманить разум и заставлял их выбегать на площадь перед домом – а жил Трищак в центре Москвы – нагишом и крыть ментов матом. Причем подобные гадости он проделывал не только с простыми смертными, но и с колдунами средней руки, чья сила была каплей против его дара. Не гнушался и над женским полом так посмеяться. “Главное в жизни, – утверждал Трищак, – в каждое дело положить кусок говнеца.
У многих на это смелости не хватает. Мелкие людишки, духом слабы. А я – пожалуйста, куда угодно могу насрать. Это и есть высшее колдовство”. Многие в Темногорске считали, что верховенство Трищака будет забавным. А колдовская братия обожает забавы. Чуть, может быть, меньше, чем деньги. Ради забавы они кого угодно могут во главе Синклита поставить. И объяснят свои безумства тем, что колдовство без забавы – это не колдовство.
Роман направился в кабинет. Дверь отворил беззвучно, но Стен тут же проснулся. А может быть, он и не спал всю ночь, просто лежал с закрытыми глазами.
– Вспомнил? – спросил.
Роман отрицательно покачал головой, сел за стол, выдвинул верхний ящик. На дне лежал серебряный кружок. “РОМАН ВЕРНОН, водный колдун”, сплетались выгравированные буквы в занятный узор. Приглашение на Синклит. В принципе, колдун может жить, не входя в Синклит. Колдун может жить как угодно и где угодно, – колдует он всегда в одиночестве. Колдует, да… но стремится в Синклит.
Роман повертел в пальцах серебряный кружок, потом бросил в тарелку с пустосвятовской водой, но ни одна гравированная буковка его имени не расплылась, ни один завиток виньетки не растаял. Только на мгновение черная жирная двойка возникла на серебряном кружке и пропала. Что она означала? Его очередность? Второе место в списке? Или оценку его способностей, данную экспертом по колдовской силе Гавриилом Черным? Почему-то ему казалось, что последнее. Неужто только двойка? В школе в свое время Роман Воробьев нахватал их предостаточно, но, возмужав, решил, что выбрал лимит “неудов” до конца жизни и в будущем эти поганые черные лебеди с изогнутыми шеями никогда не появятся в его реке. Вышло, что ошибся.
Роман поморщился. Вся эта свара, это соперничество, почти детское, полное недомолвок, тасование билетов, как карт, и тайные пожатия рук его до невозможности раздражали. Но не явиться на Синклит не мог. От того, кто будет во главе, зависит судьба колдовской братии в Темногорске. А что, если Стен ошибся? Ничего с Чудаком не станется и… Нет, не надо себя обманывать. Просто так Трищак на Синклит не поедет. Ни с того ни с сего обручи колдунам на головы ладить не будут. Знают колдуны, почти все уже знают о предстоящем уходе Чудодея. А если не знают, то предчувствуют. Тошно им, страшно. Час пришел…
Ладно, к черту все эти колдовские дрязги. Лешку надо спасти. Это главное. А Чудодей? Разве судьба Чудодея – не главное? Ведь Чудака тоже надо спасать от злобных сил. Так кого прежде? А тут еще это беспамятство…
И что-то мерзкое готовится. Никогда не бывало прежде в Темногорске, чтобы один колдун другого пленить пытался.
В дверь постучали. Снаружи. Хотя на воротах висела записка, что приема нет, да и ворота были замкнуты, правда, простеньким заклятием, без сложных магических ухищрений.
“Чудак пришел, – догадался Роман. – За собакой”. Отворил дверь. Так и есть. Чудодей стоял на пороге.
В плаще, в паричке, в руках широкополая шляпа, с полей на пол текло.
– Матюшу верните, – сказал Чудак и стряхнул воду с шляпы. – Глупая шутка, Роман Васильевич, смею вам заметить.
– Это не шутка. – Господин Вернон особо выделил голосом “не”. – Мой ассистент прозревает будущее. Не всегда умеет толковать, но в видениях не ошибается. Он вам сказал: нельзя гулять с собакой.
– Если он не ошибается, то что можно изменить? – Чудак поправил очки. – В конце концов, это бесчеловечно – разлучать меня с Матюшей.
– Хорошо, сейчас приведу вашего кусачего.
Едва Роман отворил дверь кладовки и снял заклинание, как французский бульдог, рассерженно фырча, кинулся через коридор и кабинет, метнулся к хозяину и прыгнул на грудь. Чудак едва не опрокинулся на спину.
– Роман Васильевич, у вас коньяка нет? – спросил он, позволяя Матюше лизать себя в губы.
– Я сейчас наколдую…
– Нет, не колдовской коньяк, настоящий.
– Тина! – Роман отворил дверь из кабинета в коридор и крикнул в сторону кухни: – У нас коньяк настоящий есть?
– Есть! – отозвалась она. – В гостиной, в баре. Сейчас принесу.
Вскоре примчалась – в одной руке фужеры, в другой – бутылка “Наполеона”.
– Отчего только два? – удивился Михаил Евгеньевич. – Вы же тоже пить будете. Да и Стен.
– Я воду пью, – напомнил Роман.
– Так все равно ж из фужера. А вы, значит, мое будущее видели? – обратился Чудак к Стену.
Тот кивнул.
– И что увидели? Впрочем, не надо. Лучше выпейте с нами.
Стен покачал головой:
– Не буду. После выпивки труднее… – Алексей не договорил, но Чудак его понял.
– Держать себя в руках? Ну и что с того, если свампирите чуток? Я не против.
– Как раз для вас мое присутствие не опасно. У вас ожерелья нет.
– Это формальность. Я книжный колдун. Все что угодно представить могу. Даже то, что водной стихией повелеваю, как наш замечательный господин Вернон. Роман Васильевич, выйдите-ка на минутку, мы с вашим другом побеседуем.
– Михаил Евгеньевич, вампир в такие минуты себя не контролирует.
– Зато я контролирую. Ожерелье-то воображаемое. Представлю, что его больше нет, и пир закончится. Так что не бойтесь за меня. – И Чудодей слегка подтолкнул Романа к двери.
Господин Вернон осуждающе покачал головой и вышел. И тут Тина на него налетела. Колдун обнял девушку за талию. Надо же, как она быстро обернулась!
– Роман, я… я так виновата…
– Тина, не надо. Смыло уже все.
Минута прошла, и они вернулись в кабинет. Чудак с видом знатока разливал по фужерам коньяк. У Романа мелькнула даже мысль, не обманул ли Чудодей? Но глянул на Стена, приметил, что на щеках у того проступил вновь румянец, и понял, что свое обещание глава Синклита выполнил.
Стен сидел на диване и маленькими глотками пил коньяк. Взгляд у него был как у сытого хищника, который только что проглотил целиком кус сырого мяса. И вот застыл, переваривает. Тина передернулась – тоже поняла, что произошло.
Матюша, привязанный к ножке кресла, глухо порыкивал и скалил зубы: Стен ему явно не нравился.
Чудак пригубил коньяк и улыбнулся:
– А знаете, Роман Васильевич, что сейчас более всего мучит колдовскую братию? Не знаете? То мучит, что никто нас всерьез не воспринимает. Мы ведь как думали: дайте только нам возможность колдовать, мы такое наколдуем, мир перевернем. Ну вот, пожалуйста, дали. И что? А ничего. Раньше к нам потихоньку народ ездил, байки всякие складывал, про чудеса, нами творимые, друг дружке рассказывал. Власти нас прижимали, у каждого почти что ореол мученика имелся, кто талантом обойден не был. А что теперь? Шарлатанами кличут! Продажными тварями. Как вы думаете, правильно кличут?
Роман разглядывал на свет воду в фужере. Заговаривать ее в коньяк не стал.
– Тогда казалось: главное – доказать, что колдовская сила существует. И сразу мир переменится, проблемы разрешатся. Дай нам волю, мы все болезни излечим, все беды отведем. Мнилось, сможем абсолютно все… – Роман замолчал на полуслове, потому что показалось ему, что говорит не то что-то. То есть вроде верно, но не то.
– Обидно. – Михаил Евгеньевич поверх очков глянул на Романа. – А может, мы в самом деле колдуны ни к черту, а?
– Колдунов стало слишком много, – предположила Тина; коньяк придал ей смелости. – Они друг у друга энергию гасят. Надо главного назначить, чтоб он руководил.
– Как мудро! Назначить главного… А остальные чтоб ему хвосты заносили? – хитро прищурился Чудак. – А если главный будет вовсе не Роман Вернон? То есть скорее всего не он. Что тогда?
– Я не то хотела сказать… – Тина густо покраснела.
– Многие так же, как вы, считают. Но есть и другое мнение. Неужели не слышали? А то говорят, что надо вновь колдунов на костры отправлять. Клянутся, что без огоньку, без страха, без преследований талант колдовской глохнет. А стоит пригрозить колдуну костром, попугать его, да из дома выставить, да гнать и гнать в глушь, в болота, в леса, кольем его бить, – вот тогда и отверзнется в гонимом истинный дар.
– Не люблю открытый огонь, – сказал Роман. – И тех, кто поджигает костры, – тоже.
– Знаете, что я вам скажу, Роман Васильевич: слишком много времени прошло с большой войны. Забыли, что такое настоящий пожар. И вот теперь все раздувают, раздувают… Я тогда пацаном был, только восемнадцать стукнуло, и угодил как раз на Невский пятачок. Там до сих пор кости наших ребят в земле лежат непогребенные. Ночь, ад кромешный, на той стороне немцы наших косят, а на этой мы в лодки грузимся. Ну и заскакивает к нам в лодку круглолицый, упитанный такой комиссар и давай орать про Ленинград, про то, как ни шагу назад. Ну, пока он орал, лодка и отчалила. Он как завизжит: “Стой, куда! Меня нельзя!” И такой в этом голосе страх, просто ужас совершенный в том голосе. Я сижу, смотрю на него, и мне вдруг смешно сделалось. Смех из меня так и прет. А он матерится и требует лодку назад повернуть. Ему лейтенант наш и говорит: “Ничего, скоро вернешься”. Напророчил. Только мы из лодки стали высаживаться, как рядом рвануло: комиссару осколок в бедро, мне – в грудь. И нас обратно в той же лодке и доставили. Так вот, Роман Васильевич, с тех самых пор я решил, что многое могу в жизни делать, но комиссарить никогда не буду.