Мариам Петросян – Дом, в котором... Книга 1. Курильщик (страница 40)
Лорд судорожно кивает, изо всех сил пытаясь последовать моему совету. Кажется, даже считает до ста. Выражение лица, во всяком случае, соответствующее. Дойдя, по моим прикидкам, до восьмидесяти шести, он не выдерживает:
— Ты же никогда не пил ничего такого! Откуда ты знаешь?
— Дом — странное место, Лорд, — говорю я. — Здесь у людей похожие глюки. По крайней мере начинаются они похоже. И вовсе не обязательно что-то пить или жевать. Я даже думаю, что, если какую-нибудь из смесей, над которыми у нас колдуют так называемые «знатоки», вынести в Наружность и кого-нибудь там угостить, ничего особенного не случится. Ну, может, живот поболит. Ни в чем нельзя быть уверенным, конечно, но мне так кажется. Возможно, я ошибаюсь.
— Так это не я спятил? — уже спокойнее уточняет Лорд. — То есть не я один.
— Последнее утверждение ближе к истине, — соглашаюсь я.
Тут наконец появляется Янус. Лорд старательно изображает безмятежность. Я выпрямляюсь, сердобольный и участливый, как бабушка, дорвавшаяся до любимого внучка.
— Как вы тут? — интересуется Ян. — Еще не деретесь?
Мы дружно протестуем. Посмотрев на поднос с опустевшей тарелкой, Ян удовлетворенно кивает.
— Можешь остаться еще ненадолго, — говорит он мне. — Полчаса, не больше.
Ян исчезает.
Теперь можно торчать в палате Лорда хоть до завтрашнего утра, никакие Паучихи не явятся, чтобы меня отсюда вытолкать.
— Дай сигарету! — клянчит Лорд, как только за Янусом хлопнула дверь.
Лезу граблей в карман. Она там благополучно застревает и копошится, как глупое насекомое, безо всякого толку. Лорд притягивает меня к себе, освобождает бедную конечность и достает сигареты. Зажигалку мы находим в другом кармане. Я слезаю с кровати и сажусь на пол спиной к тумбочке. Дружно затягиваемся. Лорд — жадно. Я — обреченно.
— Расскажешь?
Должно быть, сверху мои покачивания лысиной выглядят особенно удручающе.
— Прости. Не могу. Об этом не говорят.
— Я почему-то так и думал. Законы Дома, чтоб их все перезабыли, так?
— Никаких законов. Все получается само собой. Я, например, не суеверен, но вполне может статься, что, если я сейчас начну делиться с тобой впечатлениями, мой следующий визит «на ту сторону» закончится не очень хорошо. Правда, я в те края не собираюсь, но кто может знать? О таких вещах никто ничего толком не знает. А болтать о том, чего не понимаешь, не стоит.
Некоторое время мы молча курим. Линолеум подо мной испещрен следами кроватных колесиков, стены, на метр облицованные белым кафелем, слепят, отражая свет ламп. Я чувствую, что я в неподходящей обстановке, в неподходящем месте и беседую на неподходящие темы. Без сомнения, тема еще не закрыта. Лорд слишком взбудоражен, чтобы притормозить только потому, что я его об этом попросил. Я не сомневаюсь и в том, что так или иначе, рано или поздно мне это выйдет боком. Поясница мерзнет, в позвоночник врезается ручка от ящика на тумбочке, но моя усталость перешла в оцепенение, я просто не в состоянии сдвинуться с места.
— Откуда ты знаешь о других? — спрашивает Лорд. — Все-таки кто-то что-то рассказывает?
Это называется «подкрасться исподволь». Вроде бы, совсем не о том говорим и в то же время о чем же еще? Задираю голову, но вижу только его локоть и сизые струйки дыма. Пепел он стряхивает в тарелку из-под овсянки. Варварство, но все лучше, чем пачкать простыни. Завистливо думаю, что мне в свое время никто ничего объяснять не удосуживался. В какой бы форме я ни задавал свои вопросы. С какого бы конца ни заходил и как бы искусно ни подкрадывался к теме. В моем случае это было бессмысленно.
— Слушай, Лорд, — говорю миролюбиво. — Попробуй ответить на свой вопрос сам. Ты же не Курильщик. Подумай хорошенько.
Метод Слепого. Хотя он бы умер от изумления, услышав, как я его применяю. Он в таких ситуациях выразительно молчал. Мне полагалось расслышать сакраментальное «думай сам» в его молчании, подумать и, придя к каким-либо выводам, держать их при себе. Очень удобно. Доведись Бледному учить кого-нибудь плавать, он просто зашвырнул бы объект обучения подальше в воду и уселся ждать. Единственный продукт такой радикальной системы образования — я сам, и можно только восхищаться моей живучестью.
Пока я мысленно поминаю годы своего ученичества недобрым словом, Лорда осеняет:
— Ночь Сказок?
— Молодец!
И похвалы в системе обучения Слепого не приветствовались, но я все же не он.
— Знаешь, как она раньше называлась? «Ночь, когда можно говорить». Слишком прозрачно, да?
— Стихи, песни... — бормочет Лорд. — Кто-то мог проговариваться спьяну. Песни нетрезвого Табаки иногда звучат очень странно...
Я поворачиваюсь к нему и кладу подбородок на край постели. Удобная и рискованная поза. Можно невзначай задремать. Лорд никогда мне этого не простит.
— Ну? — спрашиваю сонно. — Еще? У тебя хорошо получается. Про пьяных ты угадал. Про песни тоже. Можно еще в какой-нибудь четверг посетить сборище поэтов в старой прачечной. Вытерпеть полтора часа унылых завываний и узнать что-нибудь интересное. Но это на любителя.
Лорд еще какое-то время размышляет.
— Иссяк, — признается он наконец. — Больше ничего не могу угадать. Разве что кто-нибудь не очень суеверен и говорит на эти темы вслух.
Я понимаю, что он действительно иссяк. Лицо у него усталое.
— Стены, — говорю я, сжалившись. — Ты читаешь все, что на них написано? И никто не читает. Кроме тех, кто знает, что ищет и где смотреть. Вот ты картежник. Ты знаешь, где проставляются результаты игр, правильно? Некартежники их и за год не найдут.
Лорд хватается за голову:
— Конечно! Какой я идиот! Я сам сто раз...
Все. Ближайшие пару дней мы будем лицезреть прилипшего к коридорным стенам состайника. И отскребать его в обеденный перерыв. Я вдруг спохватываюсь, что, скорее всего, никакой лишней пары дней у него не будет, и эта мысль меня замораживает. Ни стен, ни тем более поэтических сборищ. Я просто забыл об этом, стараясь держаться безмятежно. Перестарался. В груди ноет щемящее чувство утраты. Неуместное в присутствии Лорда, который пока еще здесь.
— Знаешь, — говорю я, — что означает случившееся с тобой? Что Дом взял тебя. Пустил в себя. Где бы ты ни был, ты теперь — его часть. А он не любит, когда его части разбросаны, где попало. Он притягивает их обратно. Так что не все потеряно.
Лорд морщится, вдавливая в многострадальную тарелку окурок.
— Ты сам-то в это веришь? Или просто пытаешься меня утешить?
— Вообще-то я себя пытаюсь утешить. Но еще Седой говорил: слова, которые сказаны, что-то означают, даже если ты ничего не имел в виду.
Он смеется, выуживая из пачки новую сигарету:
— Не знаю, кто такой этот Седой, но раз он что-то такое говорил, я, пожалуй, утешусь. Если вдуматься, «Седой» звучит не хуже, чем «Аристотель». А ты ложись, поспи здесь, если хочешь. Вид у тебя такой, словно ты не доберешься до спальни.
Поспать в Могильнике? Почему бы и нет. Если Лорду не хочется оставаться в одиночестве. Встаю и пересаживаюсь на соседнюю кровать. Их тут две, как нарочно. И вторая тоже застелена.
— Ты прав. Собеседник из меня сейчас никудышный, а до спальни я действительно могу не дойти.
Вытянувшись на койке, заправленной одеялом асфальтового цвета, я испытываю непередаваемое блаженство.
— Спасибо, — шепчу, уже закрыв глаза. — Ты второй раз за день спасаешь мне жизнь.
Он опять смеется.
— Сфинкс, — я так и не понял, сразу он меня окликнул или мне все же удалось немного поспать, — скажи, а я смогу уходить на «ту сторону» из других мест? Из Наружности?
Выкарабкиваюсь из сна, одновременно пытаюсь удержать его, как теплое одеяло, которое с меня стаскивают.
— Что? Не знаю, — собственный голос кажется чужим, он заглушён одеялом, которого нет, — никто не проверял, некому было. И знаешь что... те места не так безобидны, как тебе могло показаться. Среди них попадаются довольно жуткие. Я просто вычислил, что там ты не продержался и двух месяцев...
Я бормочу что-то еще, ведь то, что он спросил, — важно, и надо бы объяснить... но наваливается сон, облепляет лицо липкими комьями ваты, которые мешают говорить, и я, незаметно для себя, проваливаюсь в него. В тяжелый, нехороший сон, где человек со стальными передними зубами и лицом, покрытым мелкими шрамами, называет меня «маленьким ублюдком», бьет за каждую провинность и обещает скормить своим доберманам, которых у него пять. Пять тощих, остромордых, невменяемых псов в переносных клетках. В мои обязанности входит их кормежка и уборка за ними, я ненавижу их почти так же сильно, как нашего общего хозяина, а они отвечают мне тем же. Мне тринадцать лет, я беспомощен, одинок и знаю, что никто меня не спасет.
Просыпаюсь резко, как от пощечины, кажется, даже с криком, и вскакиваю, мокрый от старого кошмара, с отдающимся в ушах хохотом. Утробным «хо-хо-хо», причиняющим почти физическую боль.
В палате полумрак, горит только ночник над кроватью Лорда. Золотоголовый добивает мою пачку, сидя все в той же позе, очень прямой и задумчивый. Запах табака полностью забил лекарственный дух Могильника, теперь его не истребит никакое проветривание.
— С пробуждением, — без особого энтузиазма приветствует меня Лорд.
Я нагибаюсь к постели, еще сохранившей отпечаток моего тела, к влажному пятну там, где покоился мой затылок, и вытираю лоб о шершавое одеяло. Потом иду к Лорду. Кости ноют, словно, пока я спал, кто-то на мне попрыгал, что вообще-то недалеко от истины. Лорд протягивает коротенький окурок: