Мари Соль – Яйца всмятку (страница 75)

— Может быть, ей подложили его? — выдвигает гипотезу.

— Может быть, — отвечаю устало.

— Валер! Ты держись! Я с тобой, слышишь? Ты можешь звонить мне в любое время дня и ночи, — пытается Оля меня ободрить.

— Спасибо, Оль. Правда. Спасибо, — отвечаю отрывисто.

Она убеждает меня, что ресторан подождёт и всё в порядке. Говорит что-то ещё в том же духе — держаться, крепиться и быть молодцом.

Я так хочу продлить этот разговор. Так бы слушал её и слушал! Но время не ждёт. Нужно проведать, как там Агата. Я уже десять минут тут стою. А она там… Лежит.

Мы прощаемся. Я медленно, нехотя, словно боясь, иду по больничному коридору. Тут мало людей! Мало кого допускают сюда. А у меня тут знакомые. Нас допустили. Нас с Лилей. Ей вкололи успокоительное, по моей просьбе. Она перестала рыдать.

Что рыдать? Ведь Агата была в школе. Она сама съела этот батончик! И никто её не заставлял.

У дверей палаты, где она лежит сейчас, окружённая разными трубками и аппаратами, я встаю как вкопанный. Не могу сделать шаг. Слышу писк из палаты. Дочкин пульс. Господи… Этот звук, словно манна небесная! Если бы он оборвался, то я бы… То я…

— Девочка моя, милый мой котик, — слышу я голос Лили. Усталый, надрывистый, тихий.

И прислоняюсь к стене. Не решаюсь её оборвать своим вторжением.

Она продолжает общение с дочерью. Хотя та не слышит её. А, может быть, слышит? Кто знает.

— Ты прости меня, доченька, — всхлип, — Прости, если сможешь? Я так виновата! Не ты виновата, а я.

Я кусаю губу. Лиля всё время, наделает глупостей, а потом винит себя на чём свет.

— Это я виновата, что папа ушёл! — произносит и плачет.

Я закрываю глаза, и мой слух обостряется…

— Ты забудь о том, что я говорила тебе, слышишь? Я не со зла! Я не всерьёз! Солнышко моё…, — снова всхлип, — Я просто злилась.

«И что же она говорила ей?», — думаю я. И ответ звучит следом…

— То, что ты виновата, это не правда. Я! Слышишь? Только я виновата. И все мои упрёки забудь, слышишь?

Мои зубы скрежещут. Так вот оно что? Она обвиняла нашу дочь в том, что я ушёл от неё? От Лили, не от Агаты. Я от Лили ушёл! А она…

— Не повезло тебе с матерью, котик, — продолжает она, — Вот такая досталась. Не зря говорят, что родителей не выбирают. Я бы и рада другой быть… И папа ушёл потому, что не выдержал больше со мной. Я его понимаю, Агат! И ты пойми. Ну, кто станет жить с твоей матерью? Ты вон, даже не можешь.

Далее следует всхлип. Лиля громко сморкается. Голос её гундосый. Видно, плачет давно…

— А знаешь, что? Ты когда очнёшься, ты езжай жить к отцу, хорошо? Вам вдвоём будет лучше. А я… Я одна поживу. Поделом мне! Сама виновата. Меня, может быть, вообще нужно изолировать от общества? Жаль, у меня аллергии нет! А то бы я тоже…

Она снова плачет. Потом говорит, успокоившись:

— Ты же очнёшься, малыш? Откроешь глазки. Мне больше ничего в этой жизни не нужно. Я клянусь, я смирюсь с тем, что папа ушёл! Я тебе разрешу всё, что хочешь. И пускай он живёт с другой тётенькой…, — снова всхлип, — Ты прости меня, дочь.

Заглянув в дверную щель, я вижу, как Лиля сидит у постели на стульчике. Держит Агаткину руку и смотрит на дочку. Словно боится пропустить тот момент, когда Агата, услышав, откроет глаза.

Я вхожу. Лиля тут же вся подбирается. Вытирает мокрые глаза платочком.

— Ну, что? Как тут? — бросаю.

— Нормально, пищит, — отвечает, имея ввиду аппарат.

Я киваю:

— Есть хочешь?

Она пожимает плечами:

— Не знаю.

— Там, — бросаю взгляд за спину, — Есть лендинговые аппараты.

— Это что? — хмурится Лиля.

— Ну, там всякие снеки, батончики…, — отвечаю, не успев подумать.

Она снова заходится плачем.

— Ну, Лиль! Перестань, — подхожу и беру её за плечи, — Ты так рыдаешь, как будто наша дочь при смерти.

— А что, разве нет? — поднимает глаза.

— Ну, я бы предпочёл думать, что это просто кризис, — формулирую я, глядя на Агатку.

— Умеешь ты утешить, — отвечает Лиля и даже слегка улыбается.

— Ну, так что? Поедим? — уточняю.

Она снова касается дочкиной ручки, безжизненной, хрупкой…

— Ты предлагаешь оставить её?

— Тебе нужно отвлечься, — беру Лилю за руку.

Она противится:

— Нет!

— Ну, хорошо, — соглашаюсь, — Я принесу сюда. Что тебе взять?

Она неотрывно следит за динамикой пульса на мониторе:

— Всё, что угодно, но только не арахисовый батончик.

Я усмехаюсь:

— Я рад, что ты можешь шутить, — и отпускаю её, чтобы выйти.

— Валер, — окликает она, когда я у двери.

Я оборачиваюсь:

— А?

Лиля медлит:

— А я записалась к эндокринологу. Ну, просто так… чтобы ты знал.

Я задумавшись, киваю:

— Молодец. Правильно сделала.

— Решила, — пожимает Лиля плечами, — Пускай проверит. А вдруг у меня и правда, какие-то сбои.

— Да! — тороплюсь поддержать, — Это будет не лишне!

Мы снова молчим. Только дочерин пульс прерывает молчание. И ниточка на мониторе, которая так безусловно связала нас всех.

Вот теперь выхожу. И за дверью опять прислоняюсь к стене. Выдыхаю. Как будто всё это время я не дышал. В голове кружится! И мне приходится какое-то время постоять так, приводя в норму свой собственный пульс.

Слышу за стенкой знакомое пение.

— В чаще леса густой под зеленым листом, Жил трудяга смешной, добрый, маленький гном, — выводит Лиля песенку, которую пела ещё в детстве нашей дочери.