Мари Соль – Яйца всмятку (страница 37)

Я как мог, берёг мамину психику, жалел её. Но не сумел уберечь от того врага, который притаился внутри. Болезнь начала прогрессировать резко! Однажды, придя домой, я нашёл маму в ванной. Она резала овощи в раковину и ругалась, что газ отключили. Потом как-то раз я увидел, что она отрезает шторы на кухне, мотивируя тем, что «платье слишком длинное и его нужно укоротить». Потом она не узнала меня. И выгоняла из дома.

Поначалу с нами жила её тётка. Но потом она, по причине старости, уже не могла приглядывать за мамой. Я вырос, окончил школу и поступил в институт. Свою тягу к химии обнаружил ещё в старших классах. Я просто очень хотел изобрести такое лекарство, которое вылечит маму. Но, по словам доктора, излечить болезнь полностью было нельзя.

Иногда у неё наступали периоды просветления и они длились достаточно долго. Тогда я мог не боясь оставлять её дома одну. И мы жили душа в душу, как раньше. А потом она снова впадала в беспамятство! Отгораживалась от меня этой тенью, как будто находилась в замкнутом пространстве собственных домыслов. А я ощущал себя лишним, чужим.

Нам платили пособие по утрате кормильца до восемнадцати лет. Потом стали платить пособие по инвалидности для мамы. Я начал работать рано. Писал курсовые и дипломные. Так было проще брать работу на дом. Платили щедро! Особенно, кандидаты наук, для которых писал диссертации. Обидно, что свою я так и не защитил. О моих «махинациях» стало известно в деканате. Меня тогда чуть не исключили из ВУЗа. «Семейная ситуация» помогла. Так что последние два курса оканчивал уже заочно. И параллельно работал.

С личной жизнью всегда было туго. Я знакомился с девушками. Общался с ними. Но, как только доходило до интима, и ситуация требовала уединения, приходилось искать, где это сделать. У неё? Не всегда получалось. Снимать квартиру для этого, не было средств. А вести девушку к себе не решался. Даже просто на чай пригласить, было трудной задачей, со множеством неизвестных.

Неизвестно, во-первых, в каком мать будет настроении. Во-вторых, как к этому отнесётся девушка. Иногда мама была благосклонна. Потчевала гостей чаем, развлекала беседой, и даже показывала мои детские фото. Но иногда заговаривалась, терялась, путала имена. Называла меня чужим именем.

Для меня это была нормальная ситуация. Нормальным было снимать газовый вентиль, уходя из дома. Перекрывать воду везде. Колющие и режущие всегда были спрятаны далеко. Окна закрыты намертво. Но вот для девушек... Они делали испуганные глаза, извинялись. Сочувствовали мне, что было ещё во много раз хуже! Уходили и чаще всего не возвращались назад. Кому нужны чужие проблемы?

Половину зарплаты я отдавал сиделке. Одной из сиделок стала Марина. Красивая и довольно молодая. Какая-то светлая, что ли! От присутствия рядом Марины, душа успокаивалась. И мне казалось, что ещё не всё потеряно.

Помню, как мы пили чай на кухне вечером. Как я поцеловал её, горячо прижал к своему истосковавшемуся по женской близости телу. Помню, как она прошептала:

— Я не могу.

— Почему? Я не нравлюсь тебе? — уточнил.

Марина потупила глаза:

— Не в этом дело. Просто это нельзя допускать. Ведь я на работе, а твоя мать — пациент. Меня обвинят в нарушении правил.

— Ну, тогда я возьму другую сиделку, — решительно выдал я.

И сделал бы именно так. Вот только маме Марина очень нравилась! С ней мама вела себя очень корректно. В отличие от других сиделок, которым могла нагрубить и отказаться принимать лекарства лишь потому, что подозревала в том, что они хотят отравить её.

Так Марина осталась в сиделках, а я терпеливо ждал и любовался ею. И было в этом что-то такое... Даже не знаю! Какая-то скрытая тайна. В этой невозможности коснуться её, и владеть ею. В ожидании большего и довольствии малым.

Я наблюдал, как она ухаживает за мамой. Как ходит по квартире, по-хозяйски открывает ящички. И фантазировал, что Марина — не сиделка, а просто жена. Моя жена! Настоящая. И вот сейчас мы пойдём с ней в нашу общую спальню, ляжем вдвоём на кровать, я её обниму, и...

Однажды Марина сказала, что уходит. Я, дурак, решил, что у неё тоже кончилось терпение. И что она предпочла лишиться работы в пользу наших с ней отношений. Оказалось, Марина беременна.

— Извини, Ген. Так вышло, — пожала плечами.

— А отец в курсе? Я имею ввиду, отец ребёнка, — нахмурился я.

— Да, конечно. Мы уже подали заявление в ЗАГС, — улыбнулась Марина. И ушла из моей обездоленной жизни.

Сам я разрешал себе только мечтать о большем. О семье, о детях. Услышанное мною однажды откровение одного доктора, в интернете... А я слушал много и разных! Навеки засело в мозгу. Он сказал, что недуг этот врождённый. Он живёт в человеке, а пробуждается тогда, когда ему вздумается. Мало того, он — наследственный. И природа его не изучена до конца. Как и множество разных болезней психики, он навсегда останется за пределами научных доктрин.

С этих пор я запретил себе думать о продолжении рода. Я не хотел стать палачом собственному ребёнку! В то же время боялся, что сам заболею, а за мной будет некому ухаживать на склоне лет. Я, как помешанный, проходил всевозможные тесты, помогавшие выявить отклонения разного рода. А потом обратился к врачу. Тому, который лечил мою маму. Тому, который не смог её вылечить.

— Значение самовнушения просто огромно, — истолковал моё состояние врач, — Ваша мать ушла в этот замкнутый мир добровольно. Вы в силах остаться здесь, или последовать её примеру.

Я твёрдо решил остаться! И принял «правила игры», продиктованные маминым недугом. Поначалу опасливо, а затем всё более уверенно, я притворялся тем, кого она хочет видеть сегодня. Чаще всего она видела во мне отца. Моего отца. На которого я с возрастом стал похож, словно капля воды.

— Коленька, — говорила она, стоило мне войти в её комнату.

И я поддакивал, брал её руку, целовал исхудавшие пальцы. Я никому не рассказывал о маме. Не знаю, почему? Не хочу признаваться в том, что мне стыдно. Я предпочитаю думать, что тем самым оберегаю наш хрупкий покой.

Сиделка теперь регулярная. Благо, что я могу позволить себе эту малость. Куда мне расходовать деньги? Женщины нет, увлечений тоже. Я живу работой. И возвращаюсь домой лишь под вечер. Чтобы услышать знакомое:

— Коленька? Это ты? — вопрошает она.

Я прохожу, приседаю к ногам. Мама сидит на кресле и гладит подушку. Я купил меховую. Ей нравится. Она считает, что это — наш кот, Барсик! Был у нас когда-то давно. Когда я был ещё маленьким. И когда папа был жив...

— Да, милая, — беру её руку в свою и целую.

— Коленька, ты голодный? Я разогрею тебе. Я приготовила твой любимый бефстроганов, — произносит она. И смотрит, склонив голову на бок.

Мама осталась такой же. Только морщинок прибавилось. Наверное, отец, будь он жив, любил бы её точно также, как в юности.

— Не беспокойся, я сам, — говорю, — Отдыхай!

— Коленька! А где Гена? — волнуется мама, прижимая подушку к груди, — Он покушал? Я не помню, кормила его, или нет.

— Ну, конечно, покушал, — киваю в дверях, — Он уже спит.

— Спит? — удивлённо вздыхает и на лице отражается непонимание, — Но ведь... Он только вернулся из школы? А как же уроки? Он сделал уроки?

— Ну, естественно, Нюточка! Он у нас молодец, — заверяю её. Отец называл её именно так — Нюта.

На кухне ко мне подходит сиделка, Варвара Михайловна. Она и сама годится мне в матери. Так значительно проще, чем с молодыми. Ведь я не железный! И потребности тела приходится утолять самостоятельно.

— Ну, я пойду, Геночка? — улыбается она.

— Конечно, Варвара Михайловна, идите, — киваю.

Наблюдая за тем, как она обувается, я вспоминаю сегодняшний день. Странный день. Я нашёл Олю плачущей! В последнее время она так изменилась. В лучшую сторону, конечно! Стала одеваться как-то ярко, стильно, по-особенному. Причёску поменяла, и вся стала такая далёкая, ещё более недоступная, чем прежде. Я думал, это признак того, что у неё всё в порядке. Я думал, она счастлива. А сегодня зашёл в лаборантскую. Ушёл на обед и вернулся! Бумажник оставил в кармане.

— Оль, а ты чего? Не пойдёшь? — уточнил, увидев её, стоящей возле окна.

— На диете, — ответила хрипло.

— Тебе-то куда на диету? — брякнул я, — В смысле... Тебе вообще ни к чему!

Рядом с ней я теряюсь. Всегда ощущаю себя полным идиотом! Не могу подобрать нужных слов. В мысленных диалогах с ней, я весьма харизматичен и очень умён. А как доходит до дела, то несу всякую дичь несусветную.

Оля вздохнула:

— Да, мне уже ничего не поможет, — усмехнулась она. И сквозь вздох я услышал тревожные нотки.

Захотелось подойти к ней и обнять за плечи. За хрупкие, нежные плечи.

— Что-то случилось? — спросил, — У тебя.

— У меня, — пожала она этими плечами, одетыми в ткань цвета сливы, — Ничего.

— Но..., — я пытался как мог, — Ты чем-то расстроена?

Но Ольга, как и всегда, воздвигла стену между мной и собой. И отбросила подальше очередной репликой:

— Ой, Ген! Ну что ты пристал, в самом деле? Просто нет настроения. Осень, — кивнула она за стекло.

На улице действительно была глубокая осень. Ноябрь уже обозначил приближение холодов и неумолимую зиму. На смену бабьему лету и золотому убранству пришли затяжные дожди. Но я почему-то чувствовал, что вовсе не это было причиной её плохого настроения.