Мари Соль – Девушка на выданье (страница 2)

– Юль, вообще-то это я покупал Иннокентия! – воспрепятствовал Ромик.

– Вообще-то, ты мне его подарил, – напомнила я.

Какаду изумительно редкого цвета. Я назвала его «брызги шампанского». А когда он болтает, на макушке вздымает большой гребешок.

– Но я тоже к нему привык! – нахохлился Савушкин. Отчего стал и сам походить на пернатого.

Знаю я, чем его покорил Иннокентий! Ромка долго учил его фразе. А после – гордился, когда попугай наконец-то пропел:

– Ррома хорроший! – и так всякий раз.

– Можешь брать его на выходные, – объявила, достав их кухонной стены небольшое парео.

И уже собиралась набросить на клетку, как вдруг:

– Ррома хорроший! – польстил ему Кеша.

– Ну, вот, – оживился Роман.

– Ничего, отвыкнет, – равнодушно ответила я, и укрыла болтливую птицу.

Но Савушкин быстро не сдался, поплёлся за мной в коридор.

– Юль, ты вообще поступаешь, как стерва.

– Чего это? – я распрямилась, ища в настенном шкафу, свой берет.

Столько вещей накопилось! Придётся не раз возвратиться сюда.

– А того! – Ромик встал в позу, давя своей мощью, – Это ты обманула меня! Я тебе сразу сказал всё, как есть. Мне перед тобой не в чем оправдываться.

– Так я и не жду оправданий, – ответила я и напялила шапку.

Пальто застегнула, и волосы вынула из-под воротника:

– Просто наши дороги расходятся.

– Вот так, значит, просто? – посетовал он.

«Нет, не просто! Ой, как не просто!», – подумала я, отвергая потребность обнять, прислониться, вдохнуть его запах. Ага! А дальше последует секс, «на прощание». И я не сдержусь, и останусь. Нет, всё! Решено.

– Мне 33, Ром, – повторила опять, – У меня не так много времени.

– Юль, это просто гормоны. Борись! – он коснулся меня.

Я отпрянула:

– Нет, я устала бороться. Ты не хочешь, не надо. А я…

– А ты, значит, хочешь? Детей? Вот эту всю хрень? Чтобы сиськи до пояса, плач по ночам. Может ты кандидата нашла? – он прищурился, глядя в большом коридорном зеркале в глаза моему отражению.

– Нет, – я отвергла гипотезу, – Но найду.

Савушкин выдвинул челюсть вперёд. Даже так, не утратив харизмы.

– Ну, удачного поиска! Если тупые инстинкты важнее любви, – произнёс он, вдобавок, – Значит, ты никогда не любила меня.

Я поправила узел на ярком шарфе:

– А ты? Ты любил? Если тупые принципы для тебя оказались дороже?

Он не ответил, любил, или нет. И молчание – вовсе не признак согласия. Не в этом конкретном случае…

Такси подъезжает. Я залажу в машину. И уже не могу сдержать слёз. В клетке рядом со мной Иннокентий опять восклицает:

– Ррома хорроший!

– Да заткнись ты уже, – пихаю его. И, плотнее закутав клетушку, вынимаю из сумки платок.

– Такой красивый, а плачешь? – вздыхает водитель. Добрый мужчина с заросшим лицом, на котором остались глаза. Даже лоб скрыт под кепкой.

Я шмыгаю носом:

– Простите.

– На, подсласти! – он вручает конфету на палочке, – Дали на сдачу, а у меня зуб болит.

– Спасибо, – улыбаюсь сквозь слёзы. Беру.

Называю ему мамин адрес. Представляю реакцию мамы. Но денег, чтоб снять жильё, нет. Всё потратила! На бельё и на праздничный стол. На субботу заказан. Перед женским днём всегда ажиотаж и цены значительно выше обычного. Вот только… Там все будут парами. Кроме меня.

Наверное, стоило всё отменить? А деньги? Их вряд ли вернут. Решаю сказать Дашке с Олькой всю правду. Пускай отмечают, а я буду ныть.

Перед дверью в родительский дом замираю и слушаю. Мама внутри не одна. Из-за двери квартиры доносится хохот тёть Любы. У них с мамой разница целых десять лет. Как и у нас с её дочерью, Кирой. Кроме двоюродных, у меня нет сестёр. Хотя мама всегда говорила, что хотела родить, но не стала.

Отец всё равно бы нас бросил. Мне было семь лет, когда его потянуло налево. С любовницей долго не прожил. Теперь вот кукует один.

Звонок прерывает беседу. Я жду. И с глупейшей улыбкой встречаю мамулин растерянный взгляд.

– Это что за явление царя народу? – произносит она, заприметив в ногах чемодан.

– Я на время, пожить. Вместе с Кешей, – отвечаю.

А мама, впустив, тянет шею, пытаясь увидеть кого-то ещё у меня за спиной.

– Попугай Кеша, мам! – я ставлю тяжёлую клетку на пол. Разуваюсь.

– Пожить? – хмурит мама морщинистый лоб. Он у неё вечно хмурый, оттого и морщины, – А как же сожитель твой этот, Роман? Разругались?

Не успеваю я объяснить, что к чему, как в коридор выплывает моя тётя Люба. Они с мамой очень похожи. Но не комплекцией! Тёть Люба, весёлая, кровь с молоком. Медовые пряди всегда фантазийно уложены. Мамин прилизанный хвост наравне с худобой отдаёт одиночеством.

– Ой, Юляшка, племяшка моя! Красотуля! – раскрывает объятия тётя.

Работая в булочной, сама как пикантная сдоба, она покорила немало мужчин. Но только хозяин киоска, куда поставляла товар их пекарня, сумел покорить и её.

Спустя полчаса оправданий, у мамы кончаются доводы.

– В тридцать три года жить с матерью, это, конечно позор, – изрекает она.

– Не волнуйся, мам! Я в следующем месяце съеду, – спешу успокоить.

– Куда это съедешь? Обратно к нему?

– Нет! – возражаю, – На съёмную.

Она оскорблено вздыхает:

– При живой матери скитаться по съёмным квартирам?

– Ну, ты же сказала – позор?

– Так позор, что одна до сих пор! – мама, пригладив невидимый глазу «петух» на макушке, глядит на сестру, – Нет, ну ты представляешь, в такой день выставил девку на улицу?

– Он не выставил, мам! Я сама ушла! – пытаюсь я вклиниться.

Но сёстры уже принялись обсуждать мою личную жизнь.

– Надь, а в кого ей быть разборчивой? – слышу, уже выходя, – Не в тебя же?