Мари-Франсуа Горон – Убийцы, мошенники и анархисты. Мемуары начальника сыскной полиции Парижа 1880-х годов (страница 99)
Вдоволь поживившись добычей, мы вышли из кабинета. Тогда господин инквизитор по причине, которую читатель легко поймет, вынул из кармана висячий замок, которым собственноручно пожелал запереть дверь, потом приложил к ней печать и сказал Самуэлю Симону:
— Мессир Самуэль, я запрещаю вам прикасаться к этому замку и также к печати, так как это печать святой инквизиции! Завтра я приду снять их, и тогда вы узнаете решение святого судилища! — С этими словами он приказал открыть дверь на улицу, куда мы один за другим весело выскочили».
Забавная подробность: в складе, который представляла комната Ренара, я нашел экземпляр «Жиль Бласа», и этот удивительный бандит сам мне признавался, что это любимая его настольная книга.
Глава 17
Артон и настоящая Панама
В конце зимы 1890/91 г. в одно прекрасное утро меня посетила молоденькая и очень хорошенькая женщина, которую сопровождали два господина, совершенно мне ненавистные — так же, впрочем, как и дама. Один из них назвался депутатом, а другой — банкиром и объявил, что его фамилия Артон. Это имя нисколько меня не поразило.
Только когда рассыльный подал мне эту карточку, я смутно припомнил, что несколько лет тому назад видел расклеенные на стенах Парижа большие афиши, на которых огромными буквами было напечатано: «Кафе Артон».
Молодая женщина очень мило рассказала мне о постигшем ее горе. Накануне она отправилась на костюмированный бал в Оперу, где имела ложу, и всю ночь забавлялась бросанием конфетти. Она с таким увлечением отдалась этому занятию, что только возвратясь домой заметила исчезновение с корсажа великолепной броши из черных жемчужин, окруженных крупными бриллиантами. Эта брошь стоила тридцать тысяч франков.
— Я так увлеклась бросанием конфетти, — говорила дама, — что, по всей вероятности, не заметила, как рукавом корсажа сорвала плохо приколотую брошь, которая вместе с конфетти полетела в залу…
Признаюсь, отыскать тридцатитысячную брошь, потерянную при таких условиях, гораздо труднее, чем традиционную булавку в традиционном стоге сена.
Тем не менее, так как молоденькая дама была очень мила и сильно опечалена потерей своей драгоценной вещи, я сказал ей несколько слов утешения, которые являются как бы обычной формой в подобных случаях.
Для успокоения я все-таки приказал предпринять поиски в Опере, которые, конечно, остались безрезультатными. Я уже забыл об этой истории, когда в один прекрасный день мне принесли эту брошь при совершенно исключительных обстоятельствах.
Один восемнадцатилетний юноша, отличавшийся весьма плохими наклонностями, был пойман на месте воровства с выставки одного магазина в квартале Тампль. Кажется, он стащил полдюжины носовых платков и несколько пар носков.
Господин Тробер, местный комиссар полиции, отправился сделать обыск в жилище вора, который, несмотря на свой юный возраст, имел уже сожительницу. Агенты, сопровождавшие комиссара, заметили на шее этой девицы красивую брошь, приколотую к ее плохенькому ситцевому корсажу и блиставшую уж слишком натуральными огоньками.
— Кто тебе это дал? — спросили ее.
— Эту брошь? Мой приятель, он подарил мне ее в ту ночь, когда мы были на балу в Опере… Он нашел ее в куче конфетти.
Молодая особа была очень удивлена, когда ее арестовали из-за этой броши.
— Ба! — говорила она. — Счастье какое, что соседка предложила мне за нее только десять франков, а я хотела двенадцать. Если бы она дала мне мои двенадцать франков, вам не видать бы броши, как своих ушей.
Если приятельница юного воришки сделала гримасу, отправляясь вслед за ним в арестный дом, то приятельница Артона подскочила от радости, когда я пригласил ее в сыскное отделение и вручил ей драгоценность, каким-то чудом возвращенную.
Артон и она так горячо меня благодарили, что я должен был даже защищаться и ссылаться на случай, который так удачно помог им найти потерянное.
Тогда госпожа X. и Артон возымели великодушную мысль добиться помилования этой парочки арестованных. Они говорили, что их радость отравлена мыслью, что эти бедняги в тюрьме.
Насколько мне помнится, их хлопоты увенчались успехом, и я помню даже, что приятельница Артона, несмотря на мое запрещение, щедро наградила юного воришку.
Пока длилась вся эта история, мне пришлось два или три раза видеть Артона, а когда все было кончено, он пришел ко мне и сказал:
— Господин Горон, вы были так добры и любезны, что я пришел просить вас еще об одном одолжении, в котором, надеюсь, вы мне не откажете. На днях я даю большой обед, на котором будут присутствовать господин X., бывший министр, господа А., Б., В., депутаты, Т., Z., сенатор, и пр. и пр. Вы должны мне обещать, что пообедаете с нами.
Я всегда имел обыкновение отклонять приглашения людей, которых мало знаю, но это приглашение было сделано так радушно, что я был вынужден принять его, хотя мысленно решил не воспользоваться им и найти какой-нибудь уважительный предлог, чтобы не ехать на этот обед. Как начальнику сыскной полиции, мне это было совсем не трудно.
Не подумайте, однако, что я действовал по какому-нибудь особому чутью или что предчувствие подсказывало мне, что через год мне будет поручено арестовать Артона. В то время я был далек от подобной мысли. Артон был для меня случайным знакомым, ни симпатичным, ни апатичным. Если меня пугало что-нибудь, так это список сенаторов и депутатов, приглашенных им. Почти все эти лица были более или менее причастны к буланжизму! На мой счет уже и без того болтали столько глупостей, что, право, я вовсе не хотел выставляться каким-то заговорщиком-буланжистом.
Но не знаю почему у меня явилось тогда странное любопытство, и я захотел узнать, кто этот Артон, приглашавший меня обедать с сенаторами и депутатами. Я послал Росиньоля навести справки на улице Руже-де-Лиля — и никогда еще я не получал ни о ком более благоприятных отзывов. На этом солнышке не было ни малейшего пятнышка. Привратник был без ума от своего квартиранта и отзывался о нем, как о человеке обеспеченном, добром, честном и щедром, — одним словом, судя по устному рапорту Росиньоля, Атрон был наделен всеми совершенствами и добродетелями.
Однако это нисколько не изменило моего решения, так как, повторяю, меня пугали депутаты и сенаторы. И вот, в день торжественного обеда Росиньолю было дано поручение отправиться к Артону и извиниться за меня, что я не могу воспользоваться его лестным предложением, так как значительная кража совершена в предместье и мне предстоит провести весь вечер в Шавиле, или в Сен-Море, а может быть, даже в Курбевуа.
С тех пор я не встречался с Артоном и увидел его уже в тюрьме Холлоуэй, где я посетил его в качестве сотрудника газеты «Матэн».
Год спустя я был сильно изумлен, получив от судебного следователя, господина Бельтере, предписание разыскать и арестовать банкира с улицы Руже-де-Лиля, некоего Артона, который вздумал сбежать.
Вот тогда-то я порадовался своей предусмотрительности, что не отправился обедать к человеку, которого мне теперь предстояло арестовать.
В то время для всякого мало-мальски следившего за политикой фамилия Артон уже означала «Панама». Но я всегда сторонился политики, вот почему пребывал в блаженном неведении, которое хотел бы сохранить до конца дней.
При обыске на улице Руже-де-Лиля был найден портрет Артона, сделанный карандашом с фотографической карточки, по крайней мере лет десять тому назад. Не считая наружных примет, всегда неясных, неточных и сбивчивых, это был единственный документ, которым агенты могли руководствоваться. Как ни был он плох, его все-таки, — больше для очищения совести, — пересняли в сотнях экземпляров и вместе со списком примет разослали, так сказать, по всему миру.
В продолжение нескольких недель розыски велись очень энергично как во Франции, так и в Англии. Потом, когда выяснилось, что Артона нет в Париже и, по всей вероятности, он не вернется туда, я возложил упование на случай, который уже не раз помогал мне.
Но вот в конце 1892 года разразился колоссальный панамский скандал. Из газет я не мог не узнать, — хотя, признаюсь, понимал не вполне ясно, — какую роль приписывали Артону не только в финансовом мире, но и в политике.
На этот раз, по приказанию префекта полиции, я возобновил поиски с усиленной энергией, хотя отлично знал, что со своей стороны общая полиция, спокон веку соперничающая с префектурой, также разыскивает того человека, которого на суде называли великим подсудимым…
Быть может, если верить тому, что мне приходилось читать впоследствии в газетах, розыски полицейских конкурентов, чтобы не сказать более — соперников, преследовали иную цель, чем мои.
Я поручил Гулье и Судэ искать Артона. Гулье уехал в Лондон, а Судэ следил в Париже за всеми лицами, которых можно было подозревать в сношениях с бежавшим банкиром. Эти первые розыски не привели ни к каким результатам, и однажды господин Лозе сказал мне:
— Мой друг, один агент общей полиции знает Артона в лицо. Он отправляется на поиски, и необходимо дать ему в помощники Судэ.
Первым делом у меня невольно мелькнула мысль, что если хотят послать именно такого человека, который знает беглеца, то кажется, было бы всего проще поручить это мне лично.
Все знали, и я отнюдь не скрывал, что Артон приезжал ко мне в сыскное отделение.