Мари-Франсуа Горон – Убийцы, мошенники и анархисты. Мемуары начальника сыскной полиции Парижа 1880-х годов (страница 9)

И странное дело, быть может, среди этих голодных бедняков, даже среди тех, которые попадаются в руки полиции, чувство семейного начала наиболее развито. Я видел падших девушек, которые еженедельно посылали деньги своим престарелым родителям, видел воров, которые немедленно сознавались из опасения, чтобы их родители не были замешаны в скверную историю.

Мой рассказ о пребывании в Пантене был бы не полон, если бы я умолчал об одной трагикомедии, где мне пришлось разыграть классическую роль комиссара. Один из обывателей моего квартала, человек очень зажиточный, с которым, встречаясь по пяти раз ежедневно, я в конце концов познакомился, пригласил меня на свадьбу своей дочери, которую он выдавал за местного фабриканта. Я отправился на эту свадьбу, так как бывают приглашения, от которых неудобно уклониться, и был поражен весьма странным поведением новобрачной, миловидной блондинки, светло-голубые глазки которой, как я заметил, имели какой-то стальной оттенок. В церкви она все время посматривала на дверь с видом затравленного зверька, который ищет выхода, чтобы улизнуть. Кажется, только я один это заметил, потому что новобрачный казался на верху блаженства, а вся остальная компания была шумно весела. Я покинул свадебный пир в то время, когда молодая кружилась в вихре вальса, и возвратился домой. Бальная музыка доносилась даже в мою квартиру, и я уснул под мелодическое пение скрипок.

На рассвете я был разбужен неожиданным визитом. Открыв глаза, я увидел у своей кровати новобрачного, в черном фраке и белом галстуке, бледного и расстроенного. Его сопровождали горько плакавший тесть и кузен новобрачной, молодой чиновник, имени которого я не желаю называть. Мне показалось, что этот молодой человек чувствует себя очень неловко и почему-то робеет.

Признаюсь, я едва мог побороть в себе сильнейшее желание расхохотаться, когда новобрачный рассказывал мне о постигшей его неудаче.

— Да, господин комиссар, — с сокрушением говорил он, — в четвертом часу утра мы отправились к себе. Она ничего не говорила, но улыбалась. Я думал, что она довольна. Придя в дом, она ласково мне сказала:

— Друг мой, оставьте меня на минуту с моей няней, она поможет мне раздеться.

— Вы понимаете, господин комиссар, что есть вещи, в которых нельзя отказать своей жене в день свадьбы. И вот, я остался у дверей спальной. Я стал курить. Однако, выкурив четыре папиросы, заметил, что моя жена слишком долго раздевается, и тихонько постучался. Ответа не было. Тогда я захотел открыть дверь, но она оказалась закрытой на задвижку. Зловещее предчувствие сжало мое сердце, — приналегши плечом, я выбил дверь. Комната была пуста, я нашел только венок из флёрдоранжа, небрежно брошенный на постель и который, без сомнения, она не пожелала унести с собой! Да, господин комиссар, вероломная бежала вместе со своей сообщницей, няней. Они выпрыгнули из окна в сад! Боже мой, можно ли найти человека несчастнее меня?

И бедняга зарыдал, как ребенок, на груди своего тестя.

Что же касается молодого кузена, за которым я все время исподтишка наблюдал, мне показалось, что по его губам раза два скользнула насмешливая и торжествующая улыбка. Это возбудило мое подозрение, и, когда обманутый муж вручил мне жалобу, составленную по всем правилам закона, я отпустил их и приказал одному из моих агентов следить за кузеном новобрачной. В тот же вечер сыщик доложил мне, что наш молодец превесело обедает в одном ресторане, близ Северной железной дороги, с той самой женщиной, которую он в эту ночь похитил.

Я немедленно отправился по указанному адресу и застал преступную парочку. Молодая женщина решительно отказалась возвратиться к мужу. Кузен-похититель, разумеется, получил должное возмездие, но он скоро утешился, сделавшись счастливым супругом своей кузины. К тому же теперь он занимает очень хорошее место.

Приблизительно около этого времени, префект полиции задумал назначить помощника господину Тайлору, начальнику сыскной полиции. Особенного внимания господина Граньона удостоились два комиссара из предместий: Кошефер, комиссар Булонского квартала, и я. Нам обоим предложили представить подробный отчет о различных следствиях, которые велись под нашим руководством. Господин Граньон был в большом затруднении, так как оба мы оказались одинаково достойны. Должно быть, ему пришлось бросить жребий, и этот жребий пал на меня: я был назначен на вновь открывшуюся должность.

Глава 4

Мои дебюты в сыскной полиции. Гильотина

Господин Тайлор, который был превосходным человеком, несмотря на свой несколько холодный тон, очень обрадовался молодому и энергичному помощнику и встретил меня чрезвычайно радушно 6 октября 1886 года, когда я явился в сыскное отделение занять назначенный мне пост.

— Милейший господин Горон, — сказал он мне, — для начала вам предстоит исполнить обязанность, которая, может быть, произведет на вас сильное впечатление. В нынешнюю ночь казнят Фрея и Ривьера, и вам придется отправиться будить Ривьера, а мне — Фрея.

Легкая дрожь пробежала по моему телу.

Правда, я видел, как расстреливают несчастных инсургентов в Аргентинской республике, и видел также в Буэнос-Айресе, как вешали на большой рее взбунтовавшихся американских матросов, и, признаюсь, эти воспоминания носили самый мрачный характер. В Ренне, в качестве резервного лейтенанта, я даже командовал отрядом солдат, расположенных около гильотины… Но мне никогда не случалось видеть движений ее страшного рычага и блеска опускающегося ножа.

И вот, мне предстояло теперь самому разыграть некоторую роль в мрачной драме. Я должен был разбудить одного из тех, кому вскоре придется навеки закрыть глаза. Мне представлялся случай проследить шаг за шагом психологию смертной казни, и я не без тревоги ожидал этого совершенно нового для меня впечатления.

Однако, по странному свойству моей натуры, я никак не мог отделаться от мысли, что капризная судьба, как говорится в простонародной поговорке, выдвигает передо мной телегу раньше, чем быков, то есть что, не задержав еще ни одного злодея, я буду участвовать в мрачной церемонии совершения смертной казни над двумя убийцами.

Господин Тайлор поехал со мной к генеральному прокурору, который дал нам последние инструкции и вручил повестки, которые мы должны были разослать всем лицам, обязанным присутствовать при казни: духовнику, полковникам республиканской гвардии и сенской жандармерии и пр.

Вслушиваясь с величайшим вниманием в распоряжения генерального прокурора, я заметил вдруг какого-то субъекта, съежившегося в слишком широком для его фигуры сюртуке. Он сидел неподвижно и как-то неуклюже держал в больших, толстых руках огромный дождевой зонтик. У него был такой жалкий, приниженный и печальный вид, что у меня невольно мелькнула мысль, уж не его ли завтра будут казнить. Он ежеминутно прерывал генерального прокурора, но таким тихим, робким голосом, что я мог уловить только беспрестанно повторявшееся слово: машина… Нужно охранять машину… Необходимо поставить барьеры вокруг машины!..

С вопросительным жестом я указал на него господину Тайл ору.

— Это палач, — шепнул он мне на ухо.

Палач! Неужели же этот смешной и жалкий человек был вершителем высших актов правосудия? Как он не похож на традиционного палача в красной одежде, который олицетворяет собой общественного мстителя и потрясает над замершей в ужасе толпой секирой, обагренной кровью преступников! Я, кажется, уже говорил выше, как иногда неудобно иметь слишком пылкое воображение, которое заранее рисует вам в грандиозном виде все проявления самозащиты общества и до некоторой степени поэтизирует принципы, на которых основывается эта самозащита. Увы, в административной карьере разочарования наступают очень быстро…

Едва мы вышли из здания суда, как господин Тайлор посвятил меня в некоторые служебные заботы, возникающие каждый раз, когда гильотину воздвигают на площади Рокет.

— Первым делом, — говорил мой начальник, — нужно помешать вечерним газетам напечатать известие о казни.

Да, в этом заключалась главная забота. Впоследствии раз двадцать или двадцать пять мне самому приходилось возиться с этого рода затруднениями, и если в таком мрачном деле, как казнь, возможна комичная сторона, то, бесспорно, ее можно наблюдать в тех уловках и ухищрениях, которые приходится пускать в ход, чтобы обмануть пронырливых репортеров, которые по одному слову или жесту умеют угадывать то, чего им вовсе не желают сказать.

Эти мелочи, сопряженные с наиболее торжественными событиями, всего сильнее поражают воображение людей, склонных повсюду искать философский смысл в жизни. Этот случай и все впечатления, которые я испытал в первый день поступления на службу в сыскную полицию, так живо сохранились в моей памяти, как будто все это случилось вчера. Ночь перед тем, как мне предстояло идти будить двух несчастных, обреченных на смерть, я провел в банальной обстановке ужина в ресторане, куда меня пригласили товарищи, но чтобы как-нибудь убить время до ужина, мы отправились в театр.

Сколько раз впоследствии мне приходилось выполнять йота в йоту ту же самую программу!

Раз вечером я отправился в Театр водевиля смотреть «Семью Пон-Бике» вместе с судебным следователем, который на рассвете должен был сопровождать меня в камеру осужденного на смерть, и помню, я очень смеялся, когда почтенный магистрат рассказал мне, что фабулой этой пьесы послужил один эпизод из его жизни, которым воспользовался автор, чтобы состряпать комедию.