Мари-Франсуа Горон – Убийцы, мошенники и анархисты. Мемуары начальника сыскной полиции Парижа 1880-х годов (страница 49)
По приезде в казармы, я нашел там полковника и нескольких офицеров, а также прокурора республики — господина Дерозье и судебного следователя — господина Герарда. Все мы вошли в кабинет адъютанта, куда привели Жеоме в сопровождении четырех вооруженных солдат.
Это был небольшого роста блондин, с умным и выразительным лицом. Полковник отзывался о нем, как о примерном солдате. Действительно, я заметил по его костюму и осанке хорошо дисциплинированного солдата.
Он был очень спокоен, отвечал на вопросы просто и выказывал большую почтительность к своему начальству. Я спросил его, от кого он получил тот люстриновый мешочек, который подарил своей приятельнице.
— От моей матери, — твердо ответил он, — она дала мне его наполненным деньгами, когда провожала меня на вокзале Северной железной дороги
— Вы лжете, друг мой, — возразил я, — я знаю, что вы не могли видеть в Париже вашу мать, так как на это имеются весьма уважительные причины.
Жеоме смутился и нервным жестом начал теребить свои белокурые усики. Потом вдруг спросил:
— Но к чему этот допрос? Зачем меня арестовали?
— Вы должны это знать лучше, чем я.
— В таком случае велите выйти отсюда всем не офицерам. Я буду говорить только перед равными мне.
Я думал, что он сделает признание, но час еще не наступил. Он просто хотел сказать правду о своей матери, но не желал сделать этого при других солдатах: это было слишком тяжело для его самолюбия.
Затем он признался, что по приезде в Париж узнал, что его мать находится в тюрьме за воровство в магазине Бон-Марше.
— Тогда, — продолжал он, — я отправился в Буа-Коломб к одной знакомой даме, у нее я провел весь вечер воскресенья, — вечер преступления, — и это она дала мне маленький мешочек, наполненный деньгами, и те вещи, которые вы нашли у моей приятельницы.
Положительно Пранцини был хорошим учителем, с его легкой руки в очень многих преступлениях мне приходилось слышать знаменитую формулу о светской даме.
Так же, как и Пранцини, Жеоме делал оговорку:
— Но ни за что в мире я не назову ее имени, я не хочу ее компрометировать.
Впрочем, он снизошел настолько, что рассказал мне некоторые подробности. Проведя целый день воскресенья со своей дамой сердца, он повез ее вечером в лирическую оперу, а потом возвратился ночевать в гостиницу на улице Рамбюто.
Я показал ему конверт, найденный в лавочке матушки Жиронды, и спросил, узнает ли он его.
— Разумеется, — ответил он, — это один из моих друзей писал мне из Гавра.
Моя уверенность в его виновности сложилась окончательно, и я подал ему для подписи протокол допроса.
Прочитав его, он воскликнул самым натуральным тоном:
— Ба! Меня арестовали по подозрению в убийстве. Вот забавная история!
Однако он побледнел и растерялся, когда магистраты передали его в руки жандармов с приказанием везти на вокзал.
— Умоляю вас, — обратился он ко мне, — не надевайте мне ручных кандалов в этом городе, где все меня знают. Пошлите за каретой.
Жандармы, которые по своей профессии не могут отличаться большим мягкосердечием, только пожали плечами и начали надевать ему кандалы.
Но я приказал их снять и велел нанять закрытый фиакр. Несчастный благодарил меня со слезами на глазах, как за великую милость.
Я заслужил, без малейшего с моей стороны расчета, его благодарность, и он доказал мне это в тот же вечер.
Впрочем, за время моей долгой службы при полиции я узнал, что, оказывая маленькие снисхождения, а главное, щадя самолюбие, можно вернее всего заслужить доверие заключенных и даже добиться от них признаний.
Как уже говорил раньше, я действовал без расчета, так как всегда чувствовал жалость к несчастным, которых мне приходилось арестовывать, и мне невольно хотелось хоть немножко смягчить их тяжелое положение.
Когда мы приехали в Париж, господин Кутюрье, судебный следователь, повез Жеоме в морг для традиционной процедуры — показать убийце труп его жертвы. Мне много раз приходилось видеть эти сцены, но они редко производили надлежащее действие.
Жеоме совершенно спокойно посмотрел на труп матушки Жиронды и сделал знак, что не узнает ее. Однако в ту минуту, уже уходя из морга, он выразил желание поговорить со мной наедине и признался, что действительно обокрал несчастную женщину, но в убийстве он не повинен, так как не он убил ее.
Затем он рассказал глупейшую историю, будто в то время, как он гулял около выставки, к нему подошел какой-то неизвестный субъект и спросил, не хочет ли он заработать деньги.
— Разумеется, — ответил я, — потому что очень в них нуждаюсь.
Тогда незнакомец сказал:
— Я знаю одну старуху, которая очень богата. Поедемте со мной, ее нетрудно будет убить.
Я согласился, но с одним условием, что сам я не буду принимать участия в убийстве. Мы отправились и пришли в винный погребок. Незнакомец, сопровождавший меня, бросился на матушку Жиронду и убил ее. Я только смотрел и был сильно взволнован. Потом незнакомец убежал, оставив меня с трупом. Мало-помалу я оправился и обшарил ящики…
— Хорошо, друг мой, — сказал я, — вы начинаете мало-помалу сознаваться…
Я знал уже на практике, что, раз преступник открыл часть своей вины, он скоро признается во всем остальном… Я полагал, что не следует настаивать и понуждать Жеоме к дальнейшим признаниям. На этот раз было довольно, и я велел отвезти его в сыскное отделение.
Он сильно проголодался, и я приказал, чтобы из ресторана принесли все, чего он потребует.
Агенты, находившиеся при нем во все время обеда, дали ему понять, что интерес самого обвиняемого требует, чтобы он чистосердечно сказал всю правду, и вот за десертом Жеоме объявил, что желает со мной говорить. За мной тотчас же послали.
— Послушайте, господин Горон, — сказал он, — я хочу сказать вам всю правду, именно вам, потому что вы мне симпатичны и были ко мне добры.
Одним из наиболее интересных наблюдений, которые мне пришлось сделать на службе, было то, что преступники почти всегда выбирают симпатичных им личностей, чтобы сделать свои признания. Достоевский в своем «Преступлении и наказании» поразительно верно и с драматической силой отметил эту особенность.
Редко случается, чтобы обвиняемые делали признания судебному следователю, который запугивает их своей серьезностью. Часто они сознаются начальнику сыскной полиции, если он достаточно искусен, чтобы заслужить их доверие или, точнее, симпатию, — как выразился Жеоме, — в большинстве же случаев они открывают свое преступление агенту, который к ним приставлен, или тюремному сторожу, если только он хорошо обращается со своим узником.
Жеоме рассказал мне со всеми подробностями свое преступление.
— Я солгал вам сейчас, говоря, что у меня был сообщник, — сказал он. — Я один убил несчастную старуху, которую знал уже давно, потому что три года тому назад я служил приказчиком в соседней мелочной лавке, и каждый день мне случалось проходить мимо ее погребка; случалось иногда, что она давала мне некоторые поручения. Я заметил, что она постоянно была одна, и уже тогда у меня явилась мысль, что убить и ограбить ее было бы нетрудно. Как эта мысль укрепилась и как овладела мной окончательно, я не знаю. Достоверно одно: что я приехал в Париж с намерением попросить у моей матери немножко денег, чтобы купить своей приятельнице некоторые вещицы, которые она просила, но, узнав, что моя мать в тюрьме, я тотчас же вспомнил о старухе Жиронде. Тогда я отправился к знакомому старьевщику на улице Шато, брату одного винного торговца, с которым я был знаком с Сен-Кантене. В его лавке я незаметно похитил молоток, показавшийся мне прекрасным оружием. Я спрятал его в карман и пошел ночевать к моему знакомому на улице Мутон-Дюверне.
На следующий день в воскресенье я целый день гулял, ожидая с нетерпением вечера. Наконец, с наступлением ночи направился в сторону церкви Сен-Жермен-де-Пре и стал ожидать момента, когда старуха начнет запирать магазин.
Тогда я быстро вошел и сказал:
— Здравствуйте, сударыня, как поживаете?
Я не дал ей времени ответить и ударил ее со всей силы по голове молотком, который держал спрятанным за спиной.
Она пошатнулась и тяжело грохнулась на пол. Я поспешил опустить решетки и заставить ставнями двери и окна, но так как старуха громко хрипела, то я оттащил ее к двери погреба и там прикончил.
Затем молодой преступник сообщил мне потрясающую подробность.
— Когда я обшарил все ящики, — сказал он, — и положил в карман все найденные деньги, а также золотые часы и кое-какие вещицы, я почувствовал вдруг странную слабость и опустился в кресло. Я оставался там часа три, не смея выйти из лавки и дрожа всем телом при шуме шагов прохожих.
Я заметил Жеоме, что, вероятно, долгое пребывание около трупа несчастной, которую он убил, произвело на него такое сильное впечатление.
— О, нет, — спокойно возразил он, — я боялся не трупа, а прохожих.
Наконец в половине первого ночи он решился покинуть магазин и пошел ужинать в «Аль», так как «сильно проголодался». Проходя по мосту через Сену, он бросил в реку молоток. Потом отправился ночевать в отель «Штейнер» и прекрасно проспал всю ночь, а на следующее утро, после сытного завтрака, уехал в Сен-Кантен.
Такова была во всей ее банальности, а также жестокости психология этого двадцатилетнего убийцы, выросшего на парижских тротуарах и воспитанного матерью-воровкой. Как и откуда он мог узнать различие между добром и злом?