Мари-Франсуа Горон – Убийцы, мошенники и анархисты. Мемуары начальника сыскной полиции Парижа 1880-х годов (страница 44)

Одной из характерных черт его было желание блистать и рисоваться, и за эту слабость ему пришлось дорого поплатиться. Желая приобрести тот особый ореол, которым в Париже украшают все таинственное, он написал господину Гюльо свою биографию, в которой, однако, умалчивал о своем настоящем имени, хотя называл себя потомком знатной фамилии.

Это был настоящий роман, написанный, — нужно отдать ему справедливость, — с большим мастерством и изобиловавший драматическими сценами.

Прадо рассказал, что он был воспитан в Жигоне одной дамой, которая постоянно носила траур и часто водила его молиться на могилу, — как она говорила, — своей матери.

Ему шел тринадцатый год, когда в 1868 году умерла особа, заботившаяся о нем. Тогда он совершил первый взлом с целью воровства. Он вскрыл сундук своей приемной матери, чтобы овладеть пакетом, который она благоговейно берегла. Он нашел там альбом и некоторые бумаги, которые открыли ему тайну его рождения, — трагическую тайну, утверждал он, — которой он не желал открывать.

«Когда я завладел альбомом и бумагами моей матери, совершил единственную кражу, которую мог у нее сделать. Это было мое первое воровство, но воровство честное», — писал он.

После путешествия во Францию, о котором он рассказывал в довольно туманных выражениях, он покинул Европу и четырнадцатилетним мальчиком побывал в Калькутте, Гонконге, Гаити, Сан-Франциско и Нью-Йорке.

В 1882 году он поступил в отряд карлистов, с которыми много мытарствовал, перебиваясь изо дня в день. Однажды, переехав через французскую границу, он похитил драгоценностей на 8000 франков, потом снова возвратился в карлистскую армию. Задержанный, как шпион, при осаде Сен-Себастьяно, он был освобожден дочерью градоначальника, которую он соблазнил.

Раненный осколком гранаты при битве под Сомнозио и перенесенный в лазарет, он познакомился там с одной сестрой милосердия, которая, по его словам, принадлежала к одной из знатнейших фамилий английской аристократии. Он увез ее и женился на ней, потом они вместе посетили святые места, откуда он привез ее уже умирающей в Италию, где она скончалась.

Тогда он уехал в Гавану и там, в одном ссудном ломбарде, среди белого дня на глазах двух женщин, запуганных его угрозами, украл драгоценностей на 30 000 франков. «Спустя два часа, — говорил он, — я сбыл драгоценности и возвратился в Европу».

По окончании карлистского восстания, он эмигрировал в Пару и в Лиму, где ему представился случай жениться на миллионерше, которая принесла ему в приданое 1 200 000 франков. От этого брака родился ребенок, который прожил очень недолго. Жена также вскоре умерла, но к этому времени он уже успел проиграть в карты 400 000 франков. Изгнанный другими претендентами на наследство его жены, он возвратился в Лиссабон. Там он приобрел доверие одного богатого итальянца, у которого позаимствовал только 5000 франков из чувства деликатности, так как мог бы поживиться несравненно большей суммой. Потом, с помощью подобранного ключа, он пробрался ночью в один ювелирный магазин, где похитил на 40 000 франков драгоценных вещей. Спустя немного времени он проник в тот же магазин, но уже ничего не украл, а только оставил письмо, в котором советовал хозяину магазина приставить лучших сторожей к своим драгоценностям.

После последней дальней экспедиции на Мадагаскар, возвратившись в Мадрид, он открыл игорный дом, куда заманивал богатых греков, и обыграл их на 200 000 франков с помощью фальшивой рулетки. «Это единственные деньги, — рассказывал он, — которые я брал с удовольствием, так как они были украдены у воров». Эти деньги он так же быстро прожил, как и нажил. Далее он рассказывал, что выманил у одной старухи 30 000 франков, разыгрывая перед ней роль влюбленного.

Наконец, в 1879 году, он познакомился в Сен-Себастьяне с Долорес Гарсес Марсилла, происходившей, — по его уверениям, — из древнейшего рода арагонских королей. 1 ноября того же года он женился на ней в Мадриде. Она принесла ему в приданое 34 000 дуро, что составляет 170 000 франков.

Таково резюме длинного романа, который ему вздумалось написать на досуге, которым он в избытке располагал в Мазасе. Сколько было истины и сколько лжи в этом рассказе, признаюсь, я не сумею определить. На суде Прадо утверждал, что написал этот роман из желания посмеяться над господином Гюльо и доказать, что у него все еще гораздо больше фантазии, чем у судебного следователя.

Без сомнения, Прадо много лгал следователю, но нельзя утверждать, что все, написанное им в этой исповеди, безусловный вымысел.

Бесспорно, он был бандитом высшего полета, обладающим смелостью и гордостью испанских выходцев, от которых, по всей вероятности, происходил. Это был разбойник из диких американских пампассов, заблудившийся в Париже, где, на его несчастье, не расстался со своими привычками разбойника с большой дороги.

Но если в нем было много испанского тщеславия и гордости, то он отличался в то же время чисто славянской хитростью. В редкие проблески откровенности, которые иногда на него находили, он признавался, что он полуиспанского, полупольского происхождения.

Быть может, он не лгал, говоря это, и если он очаровывал с такой неотразимой силой женщин, то, по всей вероятности, благодаря странной космополитической помеси в его натуре, обладавшей необъяснимым обаянием для женских сердец.

Я видел Прадо всего два раза, однажды в кабинете господина Гюльо, когда судебный следователь позвал меня, чтобы проверить какое-то показание обвиняемого, потом в камере тюрьмы Рокет за несколько минут перед тем, как его голова упала в корзину палача.

Именно во время этой последней встречи, — как я расскажу впоследствии, — мне пришлось довольно долго с ним беседовать.

У меня оставалось воспоминание о его ласкающем голосе, имевшем какую-то удивительную теплоту и в то же время очень приятный музыкальный тембр.

При виде этого маленького, нервного и сухощавого мужчины с черными как вороново крыло волосами и матово-смуглым цветом лица невольно возникал вопрос, каким талисманом он обладал, чтобы пленять женские сердца, но после нескольких минут разговора с ним становилось понятно, что это его голос и необыкновенная увлекательность речи завлекли стольких жертв в ловушку.

За несколько дней до разбора его процесса на суде он проявил свою отвагу такой экстравагантной выходкой, которая, наверное, останется единственной во всей судебной практике. Одна газета, а именно «Матэн», напечатала составленный господином Фальсиманом обвинительный акт вопреки закону, воспрещающему оглашение судебных документов до разбора дела. И вот, Прадо представил жалобу в гражданский суд, требуя с газеты сто тысяч франков в возмещение убытков за причиненный ему вред.

Само собой разумеется, что претензия его была отклонена, хотя газете пришлось заплатить штраф, как того требовал закон, — но главный интерес этого дела заключался в той маленькой речи, которую произнес Прадо, отстаивая свои требования.

— Милостивые государи, — говорил он, — я не стану возражать против обвинения, которое тяготеет надо мной. Через несколько дней я предстану перед другим трибуналом, и там, после всех прений, которые меня ожидают, станет ясно, что останется от обвинений, возведенных на невиновного.

Я пришел сюда не для того, чтобы говорить о своих несчастьях. Нет, я расскажу вам только то, что я испытал в то утро, когда прочел в газете «Матэн» обвинительный акт, под которым тщетно искал подписи Понсона дю Террайля!

Мой адвокат, господин Комби, с участием, за которое я глубоко ему признателен, указал мне на статью, по поводу которой я обращаюсь теперь к вашему правосудию. Это не статья, а целый роман. Я протестую, господа, протестую против того, что она была напечатана в газете и, именно, в интересах частной наживы.

Для того чтобы наполнить кассу и нажиться за мой счет, газета не поцеремонилась заранее предубедить общественное мнение в моей виновности и повлиять на присяжных. Выставляя меня до суда и приговора пресловутым «амерканцем», что в глазах толпы равносильно эпитету убийцы Марии Ангетан!

Господа, я уважаю журналистов и не инкриминирую профессии, к которой отношусь с должным почтением, но я нападаю на беззастенчивых репортеров, которые толкаются по кухням и передним, собирая сплетни слуг, а потом пересказывая их как достоверные известия.

Вот почему я требую возмещения убытков. Мне нанесен вред, который я не считаю преувеличенным определить в сто тысяч франков. Ведь моя голова поставлена на карту. Вы не откажете мне в этом удовольствии, из которого, кстати сказать, я лично не извлеку никакой пользы потому, что теперь же объявляю, что пожертвую эту сумму в пользу бедных города Парижа.

В тот день Прадо имел большой успех среди адвокатов, и все газеты признали за ним ораторский талант.

Действительно, он был оратором и доказал это два дня спустя в окружном суде, когда шаг за шагом отбивался против обвинения, с полным присутствием духа и замечательной находчивостью. Часто своими неожиданными, слегка ироническими ответами он ставил в тупик председателя. Своим негодующим презрением он уничтожал Евгению Форестье, которая его выдала, и относился с надменной жалостью к Морисете Куроно, единственной женщине, которую, — по его словам, — он любил.