Мари-Франсуа Горон – Убийцы, мошенники и анархисты. Мемуары начальника сыскной полиции Парижа 1880-х годов (страница 41)

Следствие по этому делу было поручено следователю господину Анкетилю, и, само собой разумеется, оно подвигалось очень туго, так как пострадавший не являлся дать свои показания, а обвиняемый продолжал молчать о своей личности.

Но я уже не раз говорил, что случай самый лучший полицейский сыщик.

В одно прекрасное утро две молодые женщины, Морисета Куроно и Матильда Даль, явились к ювелиру господину Б. на улице Сент-Томас в Париже и предложили ему купить некоторые драгоценности.

Б. был очень осторожен. К тому же поведение обеих женщин показалось ему несколько подозрительным. Он заметил на одних часах, которые были ему предложены, марку своего коллеги Форжери, руанского ювелира. Он написал Форжери, и тот ответил телеграммой: «Я был обокраден».

На следующий день Матильда Даль была задержана в ту минуту, когда пришла получить деньги за проданные вещи. Она повела полицейского комиссара на улицу Ришелье, в меблированные комнаты, где арестовали ее возлюбленного Хосе Гарсия, бывшего испанского префекта, и целую шайку испанских авантюристов. Некоего Роберто Андреса, бывшего негоцианта, который разорился на свою любовницу Энкарнасион Пабло, какого-то иностранца по имени Ибанес и проститутку Евгению Форстье, по доносу которой была арестована также Морисета Куроно, приходившая вместе с Матильдой Даль к ювелиру на улице Сент-Томас.

Так как кража была совершена в Руане, то всю шайку отправили в Марен, где находится окружной суд. Разумеется, местному судебному следователю предстояло немало хлопот и труда распутать это крайне сложное и темное дело.

Однако ему удалось расследовать, что никто из обвиняемых не был в Руане, к тому же все они единогласно утверждали, что драгоценности, которые они старались сбыть, были переданы им графом де Линска, интимным другом Морисеты Куроно. Существование этого Линска не было мифом, потому что он жил вместе со своей возлюбленной в меблированных комнатах на улице Ришелье, — лагерь всей шайки, — но потом вдруг исчез бесследно, и его нигде не могли найти.

Кстати сказать, на это были весьма веские причины. Линска находился в это время в Мазасе под именем Прадо, и никому из почтенной компании не пришло на ум идти искать его там.

Вполне возможно, что провинциальному судебному следователю никогда не удалось бы разобраться во всей этой путанице, если бы в маренской тюрьме не случился новый, неожиданный инцидент.

Евгения Форестье и Морисета Куроно обе были любовницами графа Линска, но далеко не отличались пассивностью восточных женщин, которые так спокойно мирятся с полигамией.

Евгения Форестье, происходившая из хорошей фамилии, когда-то была замужем, однако, увлекшись авантюристом, именовавшим себя графом Линска, бросила мужа и последовала за ним, но он кинул ее в проституцию.

Морисета Куроно, хорошенькая брюнетка, тоненькая, изящная, с идеальной головкой и девственно-стройной фигурой, была дочь одной кружевницы в Бордо. Тот же Линска соблазнил ее и увез. Она имела от него ребенка.

Добродушный маренский следователь никак не мог себе уяснить, каким образом этот Линска, — личность, казавшаяся ему легендарной, — вовлек одновременно двух своих любовниц в одно и то же преступление — сбыт краденых вещей.

Обе любовницы Прадо, как водится между женщинами, часто ссорились и потом мирились. В то время они обе находили, что их временное заключение длится уже слишком долго и что Линска, который одним словом мог их освободить (они так воображали!), поступает не по-джентльменски, скрывая свою личность и свою роль в руанском воровстве.

Однажды Морисета Куроно в порыве откровенности сказала своей сопернице:

— Все-таки очень грустно иметь ребенка от такого негодяя!

— Еще бы! — не сдержалась Евгения Форестье, в которой вспыхнула бешеная ревность при напоминании о ребенке, которым гордилась соперница. — Конечно, для вашего ребенка очень грустно иметь отцом — убийцу!

— Что вы сказали? — воскликнула Морисета. — Убийцу?

— Не спрашивайте меня… Я ничего больше не скажу…

Однако к ней пристали с вопросами. Вызвали даже директора тюрьмы, который стал настаивать, чтобы Евгения Форестье объяснила свой намек. Тогда она объявила, что дала клятву на могиле матери не открывать никому страшной тайны.

— Нужно, — добила она, — чтобы я была освобождена от клятвы.

Тогда пригласили протестантского пастора. Евгения Форестье была реформатского вероисповедания.

Была спрошена также старшая сестра милосердия.

Протестантский пастор и католическая монахиня составили нечто вроде трибунала совести, в котором принимал участие также директор тюрьмы. И на этом совете было решено, что Евгения Форестье должна говорить, что клятва ее недействительна и что она примет на себя еще большую нравственную ответственность, если будет молчать. Тогда Евгения Форестье попросила пригласить судебного следователя.

Я не знаю ничего более драматичного, чем эти разоблачения ревнивой любовницы, которая из жажды мести осуждает на смерть своего любовника. Эта Евгения Форестье оставила далеко позади слабую и нерешительную госпожу С., любовницу Пранцини. Госпожа С. была только несчастная, запуганная женщина, слабые струнки которой сумел затронуть судебный следователь. Евгения Форестье была женщина страсти, горячая и мстительная.

Она начала свой рассказ с того, как познакомилась с Прадо и увлеклась его изящной наружностью и нежностью взгляда… — взгляда алчущего авантюриста, как у Працини. Далее она рассказала следующее:

— 14 января 1886 года я была в крайней нужде, мне пришлось попросить у квартирного хозяина двадцать франков, чтобы выкупить пальто. 12 франков я заплатила за пальто, а остальные передала Прадо. В тот день мы обедали у Ибанес. Прадо ушел после обеда, и мы не видели его весь вечер. Я возвратилась домой одна и легла спать. В половине двенадцатого ночи или в двенадцать без четверти он возвратился. Я была очень удивлена, потому что, по обыкновению, он приходил не раньше, как в два или три часа ночи. Почти с первых же слов он сообщил мне: «Знаешь, сейчас убили одну женщину». Я спросила: «Ба! Об этом уже все говорят на бульварах?» Всю ночь он был в лихорадке и отталкивал меня, когда я приближалась. Я заметила на его руке царапину, сделанную ногтем, и спросила: «Оттуда это?» Тогда он рассказал, что эту царапину получил, играя с ребенком. Несколько раз он вставал и мыл руки. «Не знаю, — говорил он, — что такое с моими руками, я чувствую от них какой-то странный запах!» На следующее утро он дал мне денег. Я спросила, откуда он их достал. Он рассказал, что встретился накануне вечером с одним приятелем в «Гранд-отеле» и тот одолжил ему двести франков. На депозитке, которую он мне дал, были ясно заметны два или три надреза. Это немножко удивило меня.

«В Испании холера, — ответил он, — а потому на границе вскрывают и дезинфицируют письма. По всей вероятности, билет был прорван там».

Однако он дал мне другой, и я отправилась за покупками. В то же утро он сжег свою рубашку в печке. На ней было небольшое пятнышко крови, и я подумала сначала, что это от его царапины. После полудня я почувствовала вдруг тяжелый, смрадный запах. Он жег свои ботинки. На мой вопрос, зачем он это делает, Прадо ответил: «Мне так хочется!» Я не стала настаивать, потому что с ним это все равно было бы бесполезно.

В тот день я вместе с ним была в ресторане. Тогда уже продавались газеты с описанием убийства Марии Ангетан. Просмотрев их, он сказал: «Ну что ж, одной женщиной стало меньше. По-моему, их всех следовало бы перерезать, чтобы избавить от них мир». В тот же вечер он возвратился домой очень спокойный и ночь провел, как всегда. На другой день он должен был обедать дома, но возвратился очень поздно и сказал мне: «Собирайся скорей идти со мной к Ибанес. Я уезжаю в Испанию, где хочу продать свои имения».

Он уже не носил своего светлого пальто, а приобрел темный костюм. Мы отправились. Дорогой он купил себе новые панталоны. Мы пообедали у Ибанес, потом поехали на вокзал. Прадо ехал на одном извозчике, а я с Ибанес на другом.

Спустя несколько дней я получила письмо из Сарагосы, его принес мне Ибанес, как приносил потом все письма. Однажды он передал мне 400 франков, которыми я уплатила кое-какие долги, а на остальные деньги уехала к своей матери.

В то время Евгения Форестье только подозревала, что ее возлюбленный убийца, но скоро она убедилась в этом вполне. Отправившись встречать Прадо в Бордо, она узнала там, что он ей изменил и любит хорошенькую Морисету. Тогда начались сцены, тяжелые, мучительные сцены. Однажды Линска бросился на нее с ножом в руках.

«Я убью тебя!» — кричал он. «Да, как убил другую», — ответила Евгения Форестье.

Прадо остановился, пораженный, и руки его опустились. Скоро он узнал, что Евгения Форестье имеет другого любовника, и совершенно потерял голову, по всей вероятности, боясь, что она расскажет своему новому возлюбленному страшную тайну.

— Прадо, подозревавший измену, стал за мной следить, — продолжала Евгения Форестье, — и узнал, что я хожу на свидания. Раз он пришел ко мне и хотел меня зарезать, но я выхватила нож и спрятала его за занавеской. Когда я обернулась, увидела, что он целится в меня из револьвера. В смертельном ужасе я бросилась к сонетке и позвонила. Прибежали слуги, но дверь была заперта. Я кричала им, чтобы они ломали дверь. Прадо засмеялся и сам открыл ее. Служанка постояла несколько минут на пороге, потом ушла, а я легла спать. Тогда Прадо подошел ко мне и сказал: «Несчастная, ты любовница разбойника и убийцы, это я убил Марию Ангетан».