Мари-Франсуа Горон – Убийцы, мошенники и анархисты. Мемуары начальника сыскной полиции Парижа 1880-х годов (страница 38)
Приговор состоялся 13 июля. Пранцини был суеверен и утверждал, что это число принесло ему несчастье. Далее он отказался подписать свою кассационную жалобу в пятницу и подписал ее только на следующий день. Я получил от него следующее курьезное письмо, которое характеризует странности и причуды этого человека:
«27 июля 1887 года, 3 часа пополудни.
Милостивый государь!
Позвольте мне попросить у вас одну милость, в которой, надеюсь, вы не пожелаете мне отказать. Инспектор Латриль, которому поручен здесь надзор за мной, очень честный человек, вполне преданный своему делу, но он имеет манию слишком долго и громко разговаривать со своими помощниками и сторожами как днем, так и ночью, нимало не стесняясь, что я сплю и что его шум невыносим. Два других сторожа очень тихие, спокойные и не болтливые люди. Вот почему я хотел бы вас просить, если это возможно, заменить Латриля кем-нибудь другим. Прошу вас верить, милостивый государь, что других поводов к неудовольствию против Латриля я не имею, так как, повторяю, возложенные на него обязанности он исполняет вполне добросовестно. Но я очень дорожу моим спокойствием и тишиной и буду очень вам признателен за исполнение моей просьбы. По возможности прошу сохранить это в тайне.
В этом письме сказались всецело строптивый и униженный характер этого авантюриста и, в то же время, его поразительная сила воли. Этот человек, которого ожидал эшафот и который знал, что часы его сочтены, мог еще обращать внимание на такие пустяки, как болтовня сторожей.
Кроме того, небезынтересно сравнить это письмо с тем, которое было найдено у Марии Реньо с надписью «Гастон». В обоих письмах поражал одинаково надменный и вкрадчивый тон. Вполне вероятно, что если бы Пранцини написал это послание до суда, то оно послужило бы новым аргументом для обвинения.
Пранцини приносил несчастье всем агентам, приставленным к нему. Между ними был некто Ф., который поплатился увольнением со службы за одну глупую шутку, которую себе позволил. Как-то раз ему удалось написать тайком на стене камеры:
«Милашка Пранцини, скоро ты не будешь кушать макарон».
Было произведено следствие. Ф. сам признался, а так как необходимость и справедливость требуют, чтобы сторожа не издевались над осужденными на смерть, то провинившийся агент был строго наказан.
В тюрьме Рокет Пранцини продолжал привлекать и занимать общественное любопытство. В газетах разгорелась оживленная полемика за и против его казни или помилования. Женщины писали анонимные письма президенту республики, прося пощады для убийцы на улице Монтень.
Наконец, госпожа С. снова выступила на сцену. Она, своим признанием бесспорно способствовавшая его осуждению, вообразила вдруг, что долг повелевает ей спасти ему жизнь. Она отправилась к госпоже Вильсон в Елисейский дворец и, благодаря ее действию, была допущена к господину Греви.
Она упала к ногам президента и умоляла помиловать ее друга, а вечером все газеты напечатали интервью с бедной модисткой!
Но ничто не могло спасти Пранцини. Преступление его было так ужасно, что раз существовала смертная казнь, было уже немыслимо заменить ее иным наказанием для этого преступника.
Казнь была назначена на 31 августа.
Быть может, никогда еще на площади Рокет не разыгрывалось таких возмутительных сцен, как в этот раз.
В продолжение нескольких ночей кряду все психопаты, сколько их ни было в Париже, стекались на площадь, чтобы не пропустить последнего представления захватывающей драмы и в последний раз взглянуть на того, который всех их интересовал.
Бульвар Вольтера был запружен вереницей экипажей. Все кабачки были переполнены женщинами легкого поведения, их сутенерами, всевозможными бродягами и темными личностями, которые не пропускают ни одной смертной казни, по всей вероятности рассуждая так, что есть вещи, к которым нужно привыкать!
Я не вошел в камеру Пранцини, удерживаемый, если можно так сказать, чувством щепетильности, даже неловкости. Когда арестовал его в Марселе, я отнесся к его делу с жаром новичка, которого раздражало бессмысленное упрямство обвиняемого, отрицавшего самые очевидные вещи. В Лоншане, когда Пранцини был узнан сторожихой отхожего места и когда он объявил, что эта женщина лжет, я сказал ему: «Знаете, милейший, вы отвечаете так, что вам не сносить головы».
С тех пор я чувствовал, что Пранцини затаил против меня злобу. Вот почему мне хотелось избежать тяжелой сцены, и я держался в стороне во все время приготовлений к казни. К тому же, признаться, — может быть, это был последний предрассудок бретонца, — мне не хотелось услышать проклятие умирающего, хотя бы этот умирающий был убийцей и закоренелым злодеем.
Вот почему я приведу здесь не пересказ фактов, а подлинный рапорт, представленный генеральному прокурору моим коллегой и приятелем господином Бороном.
«1887 года, 31 августа, среда. Мы, комиссары полиции квартала Рокет, получили вчерашнего числа уведомление генерального прокурора парижского кассационного суда об утверждении решения окружного суда от 31 июля, которым Пранцини приговорен к смертной казни за убийство, и предписание о совершении казни в пять часов утра.
Мы отправились в сопровождении господина Алье, нашего секретаря, на улицу Рокет, № 168 и по прибытии туда нашли в сборе:
Господина Г. Бернара, прокурора республики.
Аталена, судебного следователя.
Мармань, пристава кассационного суда, специально уполномоченного составить протокол в мэрии 11-го округа о смерти казненного.
Аббата Фора, духовника.
Тайлора, начальника сыскной полиции.
Папильона, пристава тюрьмы Рокет и, наконец, господина Бокена, директора тюрьмы, который, приняв расписку от палача Дейблера, направился вместе с вышепоименованными лицами в 43/4 часа утра к камере № 2, занимаемой Пранцини.
Этот последний спал крепким сном и был разбужен тюремным жандармом.
Затем господин Бокен, объявив ему, что его просьба о помиловании отвергнута господином президентом республики, добавил:
— Пранцини, все время вы выказывали много мужества, постарайтесь сохранить его до конца.
Пранцини ответил:
— Да, сударь. Мне не разрешили даже повидаться с моей матерью, — добавил он, — это единственная милость, о которой я просил. Я знаю, что умру безвинно.
Его начали одевать, и, когда тюремный сторож подал ему ботинки, Пранцини сказал:
— Благодарю вас.
Спрошенный господином Бокеном, не желает ли он остаться наедине с духовником, Пранцини ответил:
— Нет, благодарю. Пусть духовник исполнит свой долг, я исполню свой.
Когда два сторожа хотели его поддержать, он дал понять, что не намерен попытаться бежать.
— О, будьте спокойны! — сказал он.
В уборную Пранцини шел поспешной и твердой походкой, а когда Дейблер и его помощники стали связывать ему руки и ноги, он сказал:
— Я желал одного: чтобы мне дали отсрочку еще на месяц, я просил об этом в письме, адресованном президенту республики. Он мне отказал! Впрочем, я предпочитаю умереть, чем получить помилование и идти на каторгу.
Потом, отыскав глазами господина Тайлора, он обратился к нему со следующими словами:
— Не прячьтесь, господин Тайлор. Я знаю, что вы вызвали лжесвидетелей в моем деле… Горе тому… Я умираю безвинно. Будьте прокляты».
Этого достаточно, чтобы доказать, что Тайлору не везло. Он один мог бы повторить знаменитую фразу Пранцини: «В этом деле я ни при чем», — а между тем именно к нему Пранцини обратился с последним упреком!
Подобно большинству преступников Пранцини, чтобы выдержать до конца свою роль, ухватился за единственный повод сделать существенный упрек правосудию. Бесспорно, он был виновен, и, несмотря на все его фанфаронство в последние минуты, конечно, никому не могла прийти мысль, что он умирает безвинно.
Тем не менее он был прав, когда у подножия эшафота утверждал, что в его деле были вызваны «лжесвидетели».
Но, обращаясь к господину Тайлору, он все же ошибся в адресе.
Вот как в действительности все это произошло.
Во время судебного следствия мы узнали, что Пранцини в самый день преступления заходил в кафе в предместье Сент-Оноре и долго говорил о тройном убийстве на улице Монтень. По нашему мнению, показания хозяина кафе и слуги, который прислуживал Пранцини, не имели существенной важности, но председатель окружного суда рассуждал иначе и, в силу своей неограниченной власти, приказал вызвать этих свидетелей. Несмотря на энергичные протесты, они все-таки рассказали, будто он описал все детали преступления, прежде чем они были напечатаны в газетах.
Это двойное показание произвело глубокое впечатление. Я находился в зале суда. Видя, что хозяин кафе и его слуга увлекаются в ущерб истине, так как мне были известны все подробности, я поспешил к господину Тайлору, и мы вызвали того агента, который наводил справки. Действительно, свидетели неверно показали час. Пранцини заходил в кафе вечером, когда все вечерние газеты уже сообщали подробности преступления. Мы сочли долгом предупредить об этом генерального адвоката.
На следующий день в своей речи он указал, что эти свидетельские показания, при всей их кажущейся убедительности, не верны, так как час, когда Пранцини говорил, указан неточно.
Но эта оговорка проскользнула бесследно мимо ушей Пранцини: ум его остался под впечатлением обвинения.