Мари-Франсуа Горон – Убийцы, мошенники и анархисты. Мемуары начальника сыскной полиции Парижа 1880-х годов (страница 33)
Я открыл бреславльскую адресную книгу и из нее узнал, что в Бреславле проживают тридцать шесть Гутентагов. Мне предстояло обойти их всех одного за другим. Я выбрал первого, значившегося в списке, и явился в сопровождении Гофмана к господину Исааку Гутентагу, присяжному маклеру.
Нам открыла дверь пожилая женщина, объявившая, что ее хозяина нет дома, а хозяйку видеть невозможно, так как она в отъезде.
— А где же господин Гутентаг-сын? — спросил господин Гофман.
— О нем мы и сами ничего не знаем! — ответила она.
Тогда агент, сопровождавший нас, показал ей знаменитый чемодан. Старая немка отрицательно покачала головой, давая понять, что эта вещь ей не знакома. Я вынул из кармана маленький медальон с портретом дамы в старомодном уборе и показал ей.
— Ба! — воскликнула она. — Это портрет хозяйки!
Признаюсь, сердце мое сильно забилось, и с моих плеч точно свалилась огромная тяжесть, когда служанка узнала также рубашки, платки, носки и воротнички, которые ей не раз приходилось стирать.
Можно себе представить, с каким нетерпением я ожидал возвращения господина Исаака Гутентага.
Этот старик, типичный немецкий еврей, с первых же слов озадачил меня.
— Я проклял моего сына, — сказал он, — он умер для меня, и я ничего о нем не знаю. Он уехал отсюда в начале марта, даже не простившись со мной. Я не дал ему ни копейки денег и не знаю, каким образом он попал в Париж, о чем сообщил мне недавно один из моих родственников. Я не получал никаких известий от моего сына Георга и не желаю их получать!
Бесполезно добавлять, что мы, разумеется, воздержались рассказать этому почтенному старику, что разыскиваем его сына, Георга Гутентага, по подозрению в сообщничестве в преступлении на улице Монтень.
Старик, со своей стороны, узнал связку ключей, среди которых находился также ключ от его дома, равно как и портрет своей жены.
Наконец, когда я показал ему манжеты, найденные в квартире Марии Реньо, он добавил таким флегматичным тоном, от которого у меня кровь похолодела в жилах:
— Должно быть, это мой сын написал: «Гастон Геслер», я узнаю его почерк.
То, чего не мог мне сообщить старик, я мог узнать от его родственника, который переписывался с Георгом Гутентагом. Нельзя было терять ни минуты. Старая служанка сообщила нам адрес этого родственника, называвшегося, как и исчезнувший Гутентаг, Георгом.
Я приехал к нему вместе с Гофманом, который не оставлял меня ни на минуту и продолжал служить мне переводчиком.
Господин Георг Гутентаг принял нас еще более холодно, чем его дядя. Он говорил возмутительно медленно, цедил слова сквозь зубы, и это в особенности раздражало меня, так как мне приходилось ждать, пока господин Гофман переведет мне его слова. Мой любезный спутник, улыбаясь, знаками предлагал мне сдерживать мое нетерпение.
— Вы, французы, уж слишком скоропалительны! — смеясь, сказал он.
— Совершенно верно, что мой кузен, — сообщил нам банкир Гутентаг, — покинул Бреславль вследствие некоторых ошибок молодости, не имевших, впрочем, серьезного значения. Думаю, что он по настоящее время находится еще в Париже, если только не уехал уже в Бремен или Гамбург… Несколько дней тому назад я получил от него письмо, в котором он описывает, в каком ужасном положении очутился. Вот это письмо.
Затем он подал письмо господину Гофману, который, по мере чтения, сообщал мне его содержание.
Георг Гутентаг был задержан полицией в ночь с 16 на 17 марта, вследствие попытки лишить себя жизни. Его арестовали по простому обвинению в бродяжничестве, так как он отказался назвать свое местожительство. Разбор его дела в исправительном суде отложен на неделю, потому что Гутентаг заявил, что ждет от семьи высылки денег для возвращения в Германию…
Здесь Гофман немножко замялся…
— Я не решаюсь дочитать до конца, — сказал он, — до такой степени это кажется странным!.. Впрочем, прочтите сами!..
Я с нетерпением схватил бумагу и прочел под подписью Гутентага его адрес, написанный по-французски: Мазас, 1-е отделение, камера № 85.
Ни место, ни время не благоприятствовали философским размышлениям… Я отложил их до более удобного случая и продолжал расспрашивать банкира Гутентага.
— Третьего дня, — сказал он, — я выслал моему кузену 250 франков, чтобы он мог добраться до Бремена или Гамбурга, а оттуда уехать в Америку… Возможно, что он уже получил деньги и теперь находится в дороге…
Каждая минута была дорога. Гофман и я помчались на телеграф, где я немедленно отправил следующую телеграмму:
«20 апреля, 7 часов 50 минут вечера.
Париж из Бреславля.
Префекту парижской сыскной полиции.
Субъект из отеля Калье не Геслер, а Георг Гутентаг, арестованный в тюрьме в Мазасе, 1-е отделение, камера № 85. Он ожидает присылки денег через германское консульство или через посольство и тогда будет освобожден. Он намерен по получении денег уехать из Парижа в Бремен, а затем в Америку. Примите к сведению.
Затем я возвратился в полицейское управление, где префект, по моей просьбе, немедленно телеграфировал в Гамбург и Бремен приметы Георга Гутентага с приказанием задержать его, если бы он намеревался сесть на судно, отходящее в дальнее плавание.
Мне казалось, что последние несколько часов я живу точно во сне. События совершались с такой стремительной быстротой, что я почти не успевал фиксировать их в своем уме.
Я чувствовал только страшную усталость и торопился возвратиться в гостиницу «Белый орел», чтобы отдохнуть. Однако, прежде чем лечь в постель, я наскоро написал господину Тайлору, сообщая ему подробности розысков. Окончив письмо, я задумался об удивительных случайностях в жизни и о том фантастическом приключении, которое я пережил…
Итак, я исколесил всю Германию в поисках человека, который был у меня под руками, в тюрьме Мазас, и мне стоило послать за ним двух агентов, чтобы через несколько минут предоставить его в распоряжение господина Гюльо!
При этом мне невольно припомнилась одна статейка, прочитанная мной не далее как в то утро в парижской газете, которую мне прислали. Автор статейки, подсмеиваясь над моим путешествием, представлял дело в таком виде, будто я отправился искать Геслера на Камчатку. Там я обратился с расспросами к одной доброй старушке, которая удостоилась доверия беглеца, и она сказала мне:
— Он назвал мне город, в который собирался уехать, но это название очень трудно выговорить… Ан… Ан…
— Аньер! — воскликнул я.
— Да-да, Аньер, теперь я припоминаю… — ответила старушка.
Журналист угадал…
К огромной радости, которую я испытывал, так удачно выполнив трудную, почти невозможную задачу, примешивалась некоторая доля смущения и разочарования. В самом деле, не было ли чего-то комичного во всей этой истории?
Чем больше я вдумывался, тем яснее мне становилось, что это не первый и не последний подобный случай, так было и так будет впредь до тех пор, пока парижская полиция останется при ее примитивной организации и пока начальника сыскной полиции не будут уведомлять, по крайней мере, хоть краткими рапортичками о всех арестах, произведенных за сутки, и об обстоятельствах, при которых эти аресты были совершены.
Блюститель порядка подобрал на берегу Сены какого-то бедняка, лепетавшего по-немецки, и отвел его в полицию. На следующее утро секретарь комиссариата узнал, что он именуется Гутентаг, и отправил его в Мазас. Ни бригадиру, ни секретарю, которых дело Пранцини вовсе не касалось, даже в голову не пришло, что этот Гутентаг, не пожелавший указать своего местожительства, может быть таинственным субъектом, записанным в отеле Калье под фамилией Геслер.
Между тем, если бы господин Тайлор или я знали об этом аресте и его подробностях, мы, всецело занятые преступлением на улице Монтень, разумеется, были бы поражены совпадением чисел и не замедлили бы расследовать все подробности об этом человеке, говорящем только по-немецки и оставившем свой багаж в какой-то гостинице.
Вдруг нить моих рассуждений была прервана легким шумом, который я услышал в двух комнатах, смежных с моей.
Они были заняты двумя французскими журналистами: сотрудником «Тан» и господином Феликсом Дюбуа, работавшим в то время в «Солей». Впоследствии этот Феликс Дюбуа прославился своими экспедициями в тропические страны, где выполнял более трудные и опасные миссии, чем следить за начальником полиции, который вовсе не скрывался и не прятался.
Оба журналиста следовали за мной от самого Кёльна.
В ту минуту, когда я вошел в отель, они заметили по моему довольному лицу, что произошло нечто новое и важное.
Я наотрез отказался им отвечать, говоря, что нахожу неудобным давать газетам сведения о своих поступках прежде, чем будет уведомлено мое начальство.
Я немножко приоткрыл дверь и увидел моих соотечественников, которые тихонько, на цыпочках, пробирались к выходу. «Друзья мои, — мысленно подсмеиваясь, подумал я, — вы отправляетесь на поиски новостей… будьте покойны, вернетесь ни с чем!»
Увы, даже в Бреславле французские репортеры перехитрили полицию! Удалось ли им подкупить телеграфиста или выведать каким-нибудь образом от сыщиков, но только на следующий день в «Солей» появился подробный рассказ об аресте Геслера (он же Гутентаг). Дело в том, что Феликс Дюбуа, разузнав все подробности, телеграфировал в свою газету в два часа ночи.