Мари-Франсуа Горон – Убийцы, мошенники и анархисты. Мемуары начальника сыскной полиции Парижа 1880-х годов (страница 106)
Кстати, это напомнило мне одну драматическую историю, в которой я был замешан. Однажды господин X., высокопоставленный чиновник и весьма талантливый администратор, с которым я был в дружеских отношениях, препроводил ко мне с рекомендательной запиской одного молодого человека, так как принимал в нем большое участие. Несчастный юноша, — по его словам, — был сильно встревожен и огорчен преследованиями со стороны своих провинциальных родственников.
Само собой разумеется, я принял очень радушно этого молодого человека и осторожно заставил его высказаться. Через полчаса я уже знал, с кем имею дело. Этот субъект уверял, что провинциальные родственники желают его уморить, он замечал их козни во всех мелких и крупных огорчениях жизни.
— Знаете, милейший, — сказал я моему другу, встретив его несколько дней спустя, — ваш молодой человек сумасшедший. У него развивается мания преследования.
— Полно, дружище Горон, вы так привыкли встречать сумасшедших, что, подобно докторам, видите их повсюду. Уверяю вас, что это очень тихий и спокойный молодой человек.
Вскоре после того тихий и спокойный молодой человек опять посетил меня.
— Господин Горон, — сказал он, — я хочу вам доказать, до какой степени мои родственники меня ненавидят. Вот банка с медом, которую они мне прислали. Этот мед с ядом. Прикажите сделать химический анализ.
Я, как умел, успокоил посетителя. Затем я поехал к моему высокопоставленному другу, которому сообщил о последней выходке его протеже.
— Я начинаю опасаться, что вы правы, — сказал он мне, — я сам заметил в нем такие странности, которые меня поразили. Впрочем, во всяком случае это совершенно безвредный маньяк. У него тихое умопомешательство.
Я вовсе не разделял этого мнения. Наоборот, мне казалось, что по временам у этого молодого человека бывают зловещие вспышки, но мне не удалось убедить господина X.
С тех пор прошло полгода. Как-то утром, перед моим отъездом в Лондон, я встретил одного знакомого полицейского комиссара.
— Знаете, — сказал он мне, — ваш друг X., директор… убит час тому назад…
— Каким образом? — воскликнул я, сильно опечаленный этим известием. — Но кто же его убил?
— Один сумасшедший!
— Вот как! Значит, это мой сумасшедший!
Действительно, убийцей был «тихий и спокойный» маньяк, которому так сочувствовал мой несчастный друг. В то утро господин X. спокойно читал газету, протянув ноги на решетку камина, вдруг к нему подошел сумасшедший и, ни слова не говоря, выстрелил в него в упор.
Берегитесь тихих сумасшедших, они почти всегда столь же опасны, как и буйные.
Но, как всегда бывает, к самым печальным случаям непременно примешивается комический элемент. Так было и в этой истории: узнав о трагической кончине друга, я невольно вспомнил о банке с медом, которую мне оставил сумасшедший. Что с ней сталось?
Возвратясь в канцелярию, я призвал сторожа, которому, насколько мне помнилось, я поручил спрятать мед, и спросил, где он.
При моем вопросе сторож растерялся и побледнел.
— Простите, — смущенно прошептал он, — во время переезда с набережной Орлож на набережную Орфевр я нашел банку с медом и, боясь, что она разобьется, отнес ее домой, там мои домашние съели мед…
— Несчастные, — воскликнул я, — ведь мед был с ядом и все вы отравились!
В первую минуту бедняга сторож был поражен и сильно взволнован, но оправился скоро, по всей вероятности сообразив, что прошло уже более двух месяцев с тех пор, как был съеден мед, а никто из его домашних не заболел.
— Патрон, — говорил агент, впускающий ко мне посетителей, — уже поздно. Если позволите, я скажу, что вы ушли, иначе вы никогда не закончите приема, а ведь нужно еще произвести испытание кандидатов в палачи.
Ах да! Испытание кандидатов в палачи… Вот еще один устарелый и лишенный всякого смысла обычай, против которого я долгое время восставал. Скажите на милость, каким образом могут судить господин Тайлор, господин Кошефер или ваш покорный слуга о пригодности того или другого субъекта отрезывать головы.
На том ли основании, что Дейблер уже кажется бессмертным и не нуждается в заместителях, или потому, что ваша администрация поняла, наконец, бессмысленность подобных испытаний. Но только за последние годы я уже не видел кандидатов в палачи, но при моем поступлении в сыскное отделение одной из прерогатив начальника сыскной полиции был выбор этих вершителей правосудия.
Однако какая странная вереница лиц! Вот исключенный семинарист, ищущий какого бы то ни было заработка и одинаково готовый взять место кучера или помощника палача; вот клерк нотариуса, начитавшийся романов и прельстившийся карьерой палача, далее — почтальон, которому эта должность кажется прекрасной, так как работать приходится не каждый день, мясники, уже привыкшие резать баранов и не видящие большой разницы в том, какое животное резать — барана или человека. Впрочем, всех кандидатов на эту должность и не перечтешь!
Хотя Берже, помощник Дейблера, подарил мне прехорошенькую модель гильотины, которую можно видеть на камине в моем кабинете, я не предлагаю кандидатам испытывать свои способности хотя бы над куклой. Я ограничиваюсь тем, что записываю их имена и отмечаю причины, заставляющие их добиваться должности «палача Парижа».
Увы, ответы всех этих кандидатов до такой степени банальны, что могли бы привести в отчаянье сочинителей романов. В общем, их можно резюмировать одной фразой: «Мы хотим хорошо оплачиваемой должности, на которой мало работы».
Никого из этих людей не смущали ни предрассудки, ни непобедимое отвращение, внушаемое обществу ремеслом палача. Мне кажется, ни у кого из них не хватало даже развития для понимания этих вещей.
— Патрон, какая-то дама непременно желает вас видеть по делу сыскной полиции.
В мой кабинет входит высокая, молодая женщина, с лицом закрытым тройной вуалью, так что видеть ее абсолютно невозможно.
— Господин Горон, быть может, моя просьба покажется вам странной, но меня так давно смущает одна мысль, что я не могу долее сдерживать ее… Я пришла просить — не возьмете ли вы меня на службу в полиции?
Я объясняю, что к великому моему сожалению, у меня нет сыщиков женского пола, единственное содействие, которое нам может оказать женщина, — это доставить полезное указание.
— Вот именно это я и хотела вам предложить. В настоящую минуту я могу дать очень важное указание. Госпожа X. на улице Z. не только содержит тайный притон, но у нее каждую ночь играют в рулетку.
Редко случается, чтобы первое сведение, доставленное женщиной, не было местью против соперницы или неверного любовника.
У меня перебывало множество таких кандидатов в сыщики и почти столько же элегантных кавалеров из так называемого светского круга, соблазнившихся вознаграждением за справки, которые их положение позволяло доставлять.
Очень много из них я отправлял в канцелярию префекта, где им объясняли, какие специальные требования предъявляются к агентам тайной полиции. У себя я оставлял только тех, которые мне казались действительно способными к розыскам злоумышленников, но я всегда питал некоторое недоверие к этой категории «помощников».
Я решительно не могу принять еще кого-нибудь, так как должен подписать почту, это нелегкий труд иногда: из сыскного отделения отправляют до 300 писем в день.
В сущности, это бессмысленная формальность, подпись начальника сыскной полиции ведет только к увеличению его ответственности, потому что он положительно не имеет возможности проверить все ответы.
Он не может даже исправить орфографические ошибки или стиль своих агентов, потому что в канцелярии сыскной полиции на запросы и справки отвечают агенты.
Это весьма важный и интересный вопрос, в особенности теперь, когда так много говорят о реформе следственной части в уголовных делах.
Во Франции, — к счастью или к несчастью, я уже не знаю, — но обвиняемых судят не исключительно по их поступкам, репутация подсудимого и его прошлое имеют гораздо больше влияния, нежели кажется, на настроение присяжных и даже судей. Итак, я не преувеличу, если скажу, что три четверти обвиняемых бывают судимы по рапортам полицейских сыщиков.
Но как же составляется большинство этих рапортов? Возьмем для примера самый заурядный случай. Из исправительного суда прислали запрос о личности подсудимого.
В девяти случаях из десяти рапорт агента представляет простой пересказ слов привратника об этой личности. Отсюда следует, что если не для правосудия, то для обывателей всегда полезно быть в хороших отношениях с привратниками.
Разумеется, привратники такие же люди, как все остальные, не хуже и не лучше других, но они имеют более, чем другие граждане, поводов к неприятным столкновениям с обитателями их домов.
Вот почему привратник неизбежно впадает в преувеличения в хорошую или дурную сторону. Впрочем, разве можно требовать, чтобы он был строго безнравственным?
Весьма возможно, что очень много опасных для обвиняемого отзывов исчезли бы как по волшебству, если бы судебный следователь мог потребовать от агента список всех тех лиц, от которых он получил сведения, а те, в свою очередь, были приглашены в его кабинет, чтобы подтвердить свои показания.
Агент, зная, что подвергается ответственности, будет с гораздо большей осмотрительностью выбирать свидетелей, а те, опасаясь за каждое неосторожное слово, не раз призадумаются, прежде чем повторить какую-нибудь сплетню.