Мари-Бернадетт Дюпюи – Волчья мельница (страница 81)
— Сразу лезешь в бутылку, мой мальчик! Успокойся, все хорошо. Просто твоя жена зовет меня дедушкой, и мне, как и тебе, вранье в тягость. Ладно, слушай! Я написал Клер, и она быстро ответила. Хочу, чтобы ты узнал, как все было на самом деле.
От Базиля не укрылась мгновенная перемена в лице молодого человека и как он сжал кулаки.
— Замолчи! — угрожающе шепнул Жан. — Пусть говорит что хочет, мне плевать!
— Не будь идиотом! Клер твоего письма в руках не держала. Его принесли на мельницу, и Бертий, слова не сказав кузине, нацарапала ответ от ее имени — чтобы не лишиться денежек Жиро, о которых так мечтала! Так что Клер буквально на днях узнала, что ты жив, и просит у тебя прощения. А еще говорит, что, если бы получила твое письмо вовремя, то обязательно бы приехала — никого дороже тебя у нее на свете не было. Она бы ушла от мужа.
К изумлению Базиля, Жан и бровью не повел. Он мог встать и уйти, но остался сидеть неподвижно, глядя в пустоту.
— Ты знаешь нашу Клер! Это не придумки, не вранье. Я не знаю более честного человечка, чем она. И теперь у нее новое горе — ты женат, и у вас ребенок.
Жан заговорил глухим голосом:
— А она что же? Думаешь, я поверю, что она не ложится каждый вечер в кровать со своим Фредериком?
— Клер — вдова! Ее муж после укуса бешеной зверюги запаниковал и, чтобы не мучиться, пустил себе пулю в голову.
В нескольких словах Базиль пересказал письмо Клер, подчеркнув, что она безумно рада, что Жан жив, и желает ему большого счастья.
— Только скажи, что ты ее прощаешь! — попросил старик. — Я ей напишу, и у девочки будет спокойнее на душе. Можешь представить, какой это был для нее шок? Ты не погиб в кораблекрушении, а она вышла за Жиро, к чему ее подталкивали эта дрянь Бертий и собственное отчаяние.
Жан покачал головой, прежде чем продолжить уже несколько мягче:
— Что случилось, того не изменишь. Базиль, зачем ты морочишь мне голову? Даже если бы она валялась теперь у меня в ногах, я бы не взял ее назад! Клер молода, от женихов не будет отбоя. Скажи, что я ее прощаю. Так и мне будет спокойнее. Но пусть даже не думает писать мне сюда!
Он встал, раздавил окурок и направился к хлеву. Базилю только и оставалось, что поскрести подбородок.
«Он до сих пор ее любит! — заключил старик. — И его гложет ревность, иначе не стал бы так злиться!»
На душе у него скребли кошки. Базиль набил трубку еще раз, раскурил. Приятно, конечно, оказать Клер услугу, но не рассорятся ли они из-за этого с Жаном?
Настроение у молодого человека было скверное. Он постоял немного, опершись о стену сарая, откуда доносились смех крошки Фостин и болтовня Жермен. Воспоминания накрыли его, как огромная шквальная волна, сметающая все на своем пути. У него просто не было сил пойти к жене и дочке. Вместо этого он побрел в сад. Яблони росли стройными рядами на просторном участке, покрытом густой травой. Эти деревья стали его компаньонами, друзьями. Он ухаживал за ними, обрезал слишком длинные, хрупкие ветви. В пору цветения это было чарующее зрелище: игра тончайших нюансов розового и белого, эти тысячи миниатюрных цветков, которые скоро дадут завязь, и яблоки будут расти и наливаться солнцем…
Жану дарила много радости эта плодородная земля, питаемая дождями и многочисленными речушками. И пьянящий, островатый запах яблочного жмыха, остающегося после выжимки сока, мутного и кисловатого, ему тоже был дорог.
«Проклятая судьба!» — выругался он, обхватив ладонями ствол яблони, одной из самых старых.
Прикосновение к серому морщинистому стволу его успокоило. Здесь его семья, его счастье… Он любил время отхода ко сну, и кровать за створками, и робкую нежность Жермен, и приятное тепло ее женского лона. Но Клер!
С ужасающей четкостью он увидел ее красивое лицо с алыми, такими сладкими губами, и черные глаза, в которых светились желание, страсть и живость ее пытливого ума. Дальше — больше. Вопреки своей воле он стал вспоминать их самые пылкие объятия и вечер, когда взял ее невинность — прямо на колком полу в Пещере фей. Такая авантюра для девушки, еще не знавшей телесной любви!
Без тени стеснения она отдавалась ему, безудержно и страстно.
«Красавица моя!»
Это будто бы было вчера: они улыбались друг другу, что-то шептали в минуты экстаза, плескались в ручье при свете луны, а потом раздевались догола. И, наконец, последняя их встреча морозной ночью на мельнице. Клер в переднике спешит его накормить, вешает на крючок его сумку… Вкус белого вина у нее на губах… И как они на ватных ногах поднимались в спальню, где любили друг друга, забываясь в чувственном бреду и уже трепеща от одной мысли о скором расставании.
«Ба! К чему ворошить прошлое, особенно теперь?» — сказал он себе.
В глазах у Жана стояли слезы. Ему мучительно хотелось, чтобы Клер чудом оказалась тут, под яблоней, чтобы он мог обнять ее крепко-крепко… И в этот момент его окликнула Жермен.
— Иду! — крикнул Жан, возвращаясь к действительности.
— Тебе нездоровится?
В ее голосе было волнение.
Он помотал головой, подошел ближе. Фостин выбежала из темноты сарая и, раскинув ручонки, бросилась к отцу. В своем синем платье и кружевном чепчике, из-под которого выбивались светлые кудряшки, она была похожа на куклу. Жан ускорил шаг, подхватил ее на бегу.
— Мое маленькое сокровище! — прошептал он, прижимая девочку к сердцу.
Жермен поставила бидон с молоком, вытерла руки о передник. Она благодарила Бога за то, что он послал ей такое счастье.
— Кому скоро исполнится пять? — спросила Клер у маленького брата, который стоял на низеньком каменном парапете, тянувшемся вдоль сливного канала мельницы.
— Мне! — радостно замахал руками Матье.
Молодая женщина подхватила его на руки, поставила на землю. Мальчику было категорически запрещено одному ходить к реке, а тем более к этому вот каналу.
— Боюсь, как бы ты не упал в воду! — в двадцатый, если не больше, раз пояснила ему сестра. — Сюда никогда сам не ходи! Обещаешь?
— Обещаю! Но когда пойдем на речку за раками, мне что же, к воде не подходить? — вдруг забеспокоился Матье. — Ты меня не пустишь?
— Это дело другое! Берег там пологий, в воде неглубоко. Ловить раков — занятие увлекательное.
Мы возьмем с собой фонари и что-нибудь перекусить.
Взяв мальчика за руку, Клер повела его к дому. Матье относился к ней как к матери, а Этьенетту, которую отец велел называть «мама», не любил.
— И Виктор сегодня идет с нами? — спросил мальчик, строя рожицы Соважону, шедшему с ним рядом.
Когда Матье и Николя оказывались рядом, в Соважоне просыпался сторожевой инстинкт, унаследованный от отца, старого Моиза. Он глаз не спускал с детей и лаял, когда кто-то из них отходил слишком далеко во дворе. Николя в свои четыре года был очень непослушным. Долго он оставался ленивым увальнем, но теперь наверстывал упущенное.
— Да, я его пригласила! Он ждал этого больше года, бедный! Идем, поможешь мне собрать корзинку.
Матье засмеялся. Благодаря Клер у него было счастливое безоблачное детство, в котором игры и прогулки перемежались уроками алфавита.
В кухне их поджидала Раймонда. Недавно помещение перекрасили в оттенок розовой охры (то была идея Клер), на окна повесили короткие кружевные занавески, скользящие по карнизу на медных кольцах. На двух буфетах с навощенными дверцами в керамических вазах — букеты полевых цветов, источавших чудесный аромат.
Служанка как раз нарезала ломтиками вареный окорок. Срез был красивый — красный и блестящий. Сперва ветчину варили в бульоне, затем натирали солью, черным перцем и чабрецом, после чего подвешивали к потолочным балкам сушиться. Мясо получалось упругим и вкусным, и его ели, положив ломтик на хлеб с маслом.
— Смотри не поранься! — сказала девушке Клер. — Фолле наточил ножи, и они теперь острые как бритва.
— Не беспокойтесь, мадам!
От усердия у Раймонды раскраснелись щеки.
Служанка и хозяйка прекрасно ладили. Клер много раз предлагала девушке перейти на «ты» и звать друг друга по имени, но та отказывалась.
— Я вас очень люблю, — говорила Раймонда, — но для меня вы — настоящая дама, и так я показываю свое уважение и привязанность.
Клер опасалась того дня, когда Раймонда уйдет. На танцевальных вечерах в Пюимуайене она считалась одной из лучших танцовщиц, и при ее миловидности от женихов не было отбоя.
— Однажды ты выйдешь замуж и покинешь меня! — частенько сокрушалась Клер.
— Я не спешу, мадам! — отвечала верная служанка.
Матье стащил кусочек сухой ветчинной шкурки и теперь с довольным видом ее жевал. Сестра ущипнула его за щечку:
— Милый мой шалун! Ну, что берем с собой? Яйца вкрутую, соль, хлеб, ветчину…
— И козий сыр! — воскликнул Матье.
Своими сырами Клер гордилась, и заслуженно. У нее было две новые козы, и их молоко шло на изготовление белоснежных головок сыра, который семья уплетала за обе щеки. Иногда молодая женщина угощала и Виктора. За прошлый год он из просто жильца стал искренним другом семьи и теперь занимал в ней особое место. По вечерам, когда Виктора приглашали к ужину, все домочадцы, затаив дыхание, слушали его рассказы.
Заворачивая нарезанный хлеб в чистое полотенце, Клер вдруг вспомнила тот июльский день, когда галопом мчалась в Ангулем, чтобы потребовать отчета у Бертий. Пришлось остановиться, потому что Виктор ненамеренно загородил ей дорогу. С тех пор они провели вместе немало приятных минут: обед в портовом кабачке в ангулемском квартале Л'Умо, на берегу реки Шаранта; исследование пещеры, прогулки вдоль бесконечной линии скал. Копаясь в земле, Клер нашла несколько обтесанных кусочков кремня — наконечники стрел или что-то подобное, и зубов животных, которые, по мнению Виктора, относились к очень давней эпохе. Их отношения оставались учтивыми, без двусмысленности. Клер знала, что нравится ему, да Виктор этого и не скрывал, но с его стороны не было ни малейшей попытки ее соблазнить.