Мари-Бернадетт Дюпюи – Сиротка. Дыхание ветра (страница 42)
— Мимин, мне немножко грустно, — задумчиво ответила Киона. — Я не могу тебе сказать почему.
Эрмин с изумлением увидела, что по щекам ребенка текут крупные слезы. Она подняла Киону и прижала ее к своей груди.
— Бедняжка моя, я никогда не видела, чтобы ты плакала. Ну, что с тобой?
И, не выпуская Киону из рук, Эрмин поднялась с ней наверх. Растерянная Киона шмыгала носом. Заплаканная, она казалась маленькой и уязвимой.
— А вот и моя комната, — объявила Эрмин. — Никто не услышит, как ты будешь мне рассказывать, почему тебе грустно.
Девочка, восхищенная розовым сиянием лампы в изголовье кровати, обилием цветастых тканей и атласных подушечек, осмотрелась. Резная мебель нежного бледно-розового цвета показалась ей восхитительной. Эрмин посадила ее на кровать, на пышную перину.
— Тебе здесь нравится? — спросила она Киону.
— Да, Мимин. Все так красиво!
Эрмин тоже присела на кровать. Она старательно продолжала улыбаться, хотя чувствовала собственное бессилие перед лицом этой детской грусти, причины которой она страшилась узнать.
— Киона, девочка моя, я хотела доставить тебе радость, а ты плачешь, — вздохнула она. — Скажи мне, что тебя заботит.
— Мимин, ты здесь ни при чем. Просто, когда я что-то вижу, мне от этого грустно.
— А твоя мама знает об этом? — осторожно спросила Эрмин.
— Нет, об этом никто не знает!
— И что же ты видишь? Ты видишь это во сне? Когда спишь?
Чтобы снять напряжение, она расплела девочке косы и принялась расчесывать ее волосы цвета червонного золота.
— Мимин, а если я буду молиться, как Мадлен, как ты думаешь, это прекратится?
— Возможно, дорогая моя, только ты не ответила на мой вопрос. Что тебя огорчает из того, что ты видишь? Что-нибудь страшное?
Какое-то необъяснимое благоразумие удержало Эрмин, и она не стала рассказывать Кионе о том, что произошло в этом доме.
«А если в ее памяти ничего не сохранилось? — думала она. — Я могу встревожить ее, если скажу, что дважды видела ее здесь. И не только я… Мадлен, Мукки и близнецы тоже ее видели. Никаких резких движений, ни в коем случае».
Она продолжала нежно приглаживать густые шелковистые волосы Кионы, которая чуть слышно бормотала:
— Мне как-то не по себе… Мимин, я часто чувствую себя очень усталой, потом засыпаю и приходят сны. Я тебе уже говорила, что видела, как ты плачешь у себя на кровати, и мне хотелось тебя утешить. А в другой раз Мукки баловался, и я его окликнула. Знала бы ты, как я испугалась!
— Я согласна, что все это невесело. А тебе не снилось, что ты слушаешь, как я пою какую-то рождественскую песню?
— Снилось, — подтвердила девочка.
Потрясенная Эрмин взяла девочку на руки и стала укачивать ее. Ей так хотелось успокоить Киону, а для этого надо было уяснить причину этого поистине ошеломляющего явления. По-видимому, когда Киона спит, ей что-то снится, и сама она, точнее, ее образ перемещается в пространстве. Эрмин участливо сказала девочке:
— Киона, я уверена, что тебе снится не только плохое, но и хорошее. Постарайся вспомнить.
— Да, снилась Шарлотта в белом платье в каком-то саду. Там очень зеленая трава и много цветов. Она выходит замуж за того большого мальчика, который вел машину, — пробормотала Киона.
— Дорогая моя, твоя мама думает, что у тебя много разных способностей, а способности — это то, чем Господь, будь то Бог индейцев или Бог белых, одаривает нас при рождении. Но ты у нас еще очень маленькая, и я думаю, что тебе совсем не хочется видеть такие сны. Ну а в том, что ты мне рассказала, вовсе нет ничего печального, не из-за чего плакать.
— Но бывает, я что-то вижу, и когда не сплю, — призналась Киона. — Вот этот дом я видела мрачным, покинутым, с обвалившимися стенами. Я даже заплакала.
На этот раз Эрмин посмотрела на сестру с бесконечным состраданием. Ей было жалко Киону, но она даже не пыталась найти какое-либо объяснение ее словам.
«Если бы у Мукки или близнецов появилась склонность к таким проявлениям сверхъестественного, я бы места себе не находила, — подумала она. — Кионе вовсе незачем отдавать себе отчет в том, что у нее бывают видения».
— Дорогая моя, — начала Эрмин, — не беспокойся. Я полагаю, что есть и другие люди, которые, как и ты, способны видеть картинки из будущего. Завтра мы с тобой прогуляемся по Валь-Жальберу, и я тебе покажу дома, которые горели при пожаре, или другие, где крыши провалились под тяжестью снега. В нашем поселке почти никого не осталось, а зимние бури, дожди и морозы мало-помалу разрушают здания. Мои родители, наверное, тоже останутся здесь недолго. Однако сегодня, несмотря ни на что, будем веселиться!
Через час Эрмин и Мадлен спустились в гостиную в сопровождении четырех безукоризненно одетых, тщательно причесанных детей, чьи мордашки буквально светились от чистоты. На Мари и Лоранс были бархатные платья с белым воротничком, одинакового покроя, но разных цветов: у одной — голубое, у другой — розовое. Мукки красовался в белой рубашке, жилете и новых твидовых брюках. Сияющая Киона держала его за руку, и золотистые волосы струились по ее худеньким плечам. После нескольких примерок Эрмин выбрала для сводной сестры зеленое шерстяное платье, украшенное красной вышивкой на манжетах и на груди. В таком наряде девочка походила на лесную фею, облаченную в наряд из листьев и мха. В туфельках ей было неудобно, поэтому она надела свои сапожки.
— А теперь, дорогие мои, ведите себя хорошо! — обратилась к ним Эрмин. — Не возиться, не шуметь! Сейчас вы послушаете пластинку, которую бабушка купила к Рождеству.
Еще в детской Эрмин наблюдала за Кионой. В компании Лоранс и Мари, которые выбрали для нее самые красивые свои игрушки, девочка быстро поддалась общему веселью. Мукки, очень привязавшийся к Кионе, искал любой случай, чтобы доставить ей удовольствие, и принес свою любимую книжку с картинками. К великому облегчению подруг, в комнате воцарилось спокойствие.
Мадлен села на диван, рядом с ней примостилась и Эрмин.
— Похоже, они довольны, что снова все вместе, — заметила кормилица.
— Да, какие же они милые! Я им пообещала, что сегодня они лягут спать позже. Знала бы мама, что я нарушаю установленные правила! Она скоро позвонит. Наверное, я лучше дождусь ее возвращения и тогда сообщу, что пригласила Киону сюда, под ее кров.
Патефон заиграл знаменитую песню «Царица ель»[35] в исполнении детского хора.
Склонившаяся над книжкой с картинками Киона выпрямилась и прислушалась, широко улыбаясь. Потом вскочила и подбежала к Эрмин.
— Мимин, а что такое «святое торжество»? — спросила она. — Как мне нравится эта песня!
— Святое торжество — это Рождество, рождение Иисуса Христа. Он для нас мессия, наш Спаситель. Как бы тебе это объяснить? Твоя мама молится Великому Духу, который вселяет жизнь в деревья, в воду в реках, в земных тварей, а многие люди молятся Иисусу Христу.
Мадлен принялась с благоговением рассказывать Кионе о рождении Сына Божьего в Вифлееме. И почти сразу же зазвучали с пластинки первые аккорды песни «Родился он, божественный ребенок»[37].
— Понятно, но не совсем, — серьезно сказала Киона. — Если Иисус пришел, чтобы спасти всех, значит, и меня тоже?
— И тебя тоже, дорогая, — подтвердила Эрмин, думая о том, как была бы рада сестра Аполлония, что Киона проявляет такой интерес к христианской вере.
Внезапный крик нарушил благостную атмосферу, царившую в гостиной — истошно закричала Мирей:
— Боже мой, как больно!
Эрмин бросилась в кухню, а следом за ней — дети и Мадлен. Экономка стояла, согнувшись пополам, ее левая рука была обмотана тряпкой.
— Зря вас всполошила, — простонала она. — Ничего серьезного.
— Что случилось, Мирей? — встревоженно спросил Мукки. — Тут вода кругом разлита.
— Не вода, а прекрасный куриный суп, — жалобно сказала экономка. — Не знаю, как я умудрилась опрокинуть кастрюлю.
— Ты ошпарилась! — воскликнула Эрмин. — Дай посмотрю.
— Да нет, ничего серьезного. Если бы кто-нибудь набрал снега в тазик, я бы подержала руку в снегу. Так моя бабушка лечила ожоги.
Мадлен бросилась за снегом, но тут из двери, ведущей в дровяной сарай, вышел Арман Маруа. Молодой человек приветствовал всех, приподняв одним пальцем свою ушанку.