Мари-Бернадетт Дюпюи – Сирота с Манхэттена (страница 88)
- Хорошая моя, и куда же ты собираешься ехать?
- Как можно дальше от замка, Ричард. Я никогда не смогу доказать его вину, потому что улики он уничтожит. Но я больше видеть его не желаю, поэтому уезжаю в Нью-Йорк. Ты же делай что хочешь.
У Джонсона хватило ума не спрашивать ее ни о совместном будущем, ни о расходах на трансатлантическое путешествие. Сказал только: «Лисбет, за тобой - хоть на край света!»
Оказавшись в своей комнате, Элизабет начала собирать вещи. Она сумела спуститься по каменной лестнице, ни разу не вздрогнув от боли, и даже сейчас ее интонации были деловыми и спокойными:
- Бонни, возьми большие кожаные саквояжи, купленные на ярмарке в сентябре. В мой уложи две-три блузки, пару юбок, нательное белье, платье и мою куклу, я ее тут не оставлю. И где мой дорожный костюм? Я сразу переоденусь в туалете…
Дрожа от нетерпения, она сама извлекла из шкафа панталоны, атласный корсет с чашечками для поддержки бюста. Гувернантка, не прекословя, подала ей юбку и жакет из коричневого бархата и поплиновую розовую блузку.
- Спасибо, Бонни! Скорее складывай свой чемодан!
- Хорошо, мадемуазель. За меня не волнуйтесь.
Закрывшись в туалете и испытывая облегчение от того, что она наконец одна, Элизабет стала яростно срывать с себя одежду. Обнаженная, она налила холодной воды в самую большую лохань из эмалированного металла и стала обмываться при помощи небольшой тряпицы.
Стиснув зубы, с остановившимся взглядом, она снова и снова намыливала между ног, где болело, потом ополаскивалась водой, которая разбрызгивалась по вощеному паркету, и снова принималась себя тереть. Окончательно выбившись из сил, она облилась из кувшина, схватила мыло и вымылась еще раз, твердя про себя, что переломить судьбу не вышло, и еще больше - хотя что толку? - от этого злясь.
Бонни слушала под дверью, затаив дыхание. Она инстинктивно угадала причину этого лихорадочного купания: Элизабет пытается смыть с себя позор и гнусность того, что с ней случилось.
«Хотя блузка на ней не была порвана, и юбка тоже. И я уже поверила было, что она говорит правду. Что он ее всего лишь толкнул, как меня!» - рассуждала она.
По ту сторону двери Элизабет, тяжело дыша, вытиралась. Начав одеваться, она с горьким сожалением посмотрела на красивую юбку в синюю и белую полоску, в которой ездила на лодочную прогулку.
«Господи, словно сто лет прошло! - сказала она себе. - Я и не знала тогда, как я счастлива!»
Вернувшись в комнату, Элизабет застала Бонни над кожаным саквояжем - та как раз его закрывала. Молодая женщина молча надела свои лучшие ботинки. Из ванной она вышла с безмятежным видом, а влажные волосы уже успела заплести в косы.
- Я почти готова, я тоже еду налегке, - сказала гувернантка.
- Спасибо, Бонни! Где моя бархатная сумочка с полотняной подкладкой?
- В третьем ящике комода, мадемуазель.
Элизабет двигалась механически под пристальным взглядом Бонни. Она вытрясла из футляров все драгоценности, сложила их в сумочку. Туда же отправилась толстая пачка банковских билетов и чековая книжка[63].
Потом она сходила в комнату Аделы, где все лежало на тех же местах, что и в момент ее смерти.
- Возьму все, что можно обратить в наличность, - сказала она, беря бабушкин комплект с изумрудами, кольца и золотые луидоры. - И не смотри на меня так, Бонни! Это мое наследство, я ничего не краду!
- Мадемуазель, я не поэтому на вас так смотрю, - вздохнула гувернантка. - Он вас изнасиловал, верно? Как в вашем кошмаре.
- Нет, что это еще за выдумки? Он взял бумажник и сбежал!
- Почему вы тогда так долго мылись?
- Потому что хотела быть чистой! - возмутилась Элизабет, но с подозрительной дрожью в голосе. - Ты меня раздражаешь, Бонни! Если расписание не поменяли, примерно через три часа мы будем в поезде Ангулем - Париж. Я прихватила буклетик на том крошечном вокзале в Вуарте, когда прошлым летом в первый раз собралась уезжать. Но, видно, тогда еще было не время, я должна была остаться - чтобы узнать правду. Я уверена, мама этого хотела!
- Хорошо-хорошо, - пробормотала потрясенная Бонни.
- Я знаю что делаю, - продолжала Элизабет. - Если чередовать рысь с галопом, лошадки породы коб могут пройти больше пятнадцати километров в час. Надо поспешить! Хочу заехать на мельницу, поцеловать дедушку Туана, потому что теперь мы уже точно больше не увидимся. Клотильде и Анне-Мари я оставлю записку. Они найдут ее позднее, перед ужином, когда нас хватятся.
Бонни надела редингот и шляпку. Элизабет, в приталенном жакете, с бежевым платком на шее, начертала на верхнем листке из стопки писчей бумаги:
- Они обе такие милые! Наверняка расстроятся, - сокрушалась Бонни. - И так вас любят!
- Мне очень жаль, но выбора у меня нет! Монстр, породивший мою любимую мамочку, вернется этой ночью, завтра или послезавтра, но обязательно вернется. Такие, как он, бездушные негодяи всегда возвращаются в логово, и если мы с ним столкнемся лицом к лицу, я его убью! Стрелять из ружья он меня научил.
Элизабет стиснула зубы, и дыхание ее стало прерывистым. Гувернантка в панике схватилась за саквояжи. Драгоценности и деньги она спрятала в хозяйском, под нательным бельем Элизабет.
- Мадемуазель, лучше бы нам поторопиться! - сказала она.
Лошади, возбужденные непривычным выездом ночью и прохладой, скакали так быстро, что фаэтон, казалось, летел над дорогой, а не катился по ней. Жан, правивший экипажем, то и дело натягивал поводья, чтобы их попридержать. Он по просьбе племянницы без возражений сел на место возницы. Разумеется, и краткий сбивчивый рассказ Ричарда сделал свое дело.
Американец в задумчивости обнимал Элизабет. Молодая женщина была непривычно молчалива. Голову она устало пристроила у него на плече, и ее жених это оценил.
Бонни, крепко держась за дверцу, разговаривала со своим суженым. Из-за стука колес и лошадиного топота ей приходилось повышать голос.
- Ты все правильно понял, Жан! Мы уезжаем в Нью-Йорк. Прости, что дала тебе ложные надежды, но так будет лучше. Ты встретишь другую, моложе и красивее меня, а я - я не могу оставить мадемуазель Элизабет.
Жан Дюкен обернулся с улыбкой на обаятельном лице, несмотря на всю серьезность ситуации.
- Бонни, жену не выбирают, как ягоду на рынке! Проклятье, я тебя люблю, и племянницу тоже. В память о Гийоме я обязан ее защищать. У меня есть сбережения, так что я еду с вами, только третьим классом. А поженимся мы уже в Америке! Посмотрю на океан, пройдусь по улицам города, где умер мой брат. Помолюсь за него… и, сказать честно, если я останусь в Шаранте, то сведу с Ларошем счеты за все то зло, что он причинил.
- Дядя Жан, ты правда поедешь с нами? Как я рада! - воскликнула Элизабет. - В Нью-Йорке я познакомлю тебя с Батистом Рамбером, папиным другом.
- Мы с ним уже встречались. Раз он даже ночевал у нас на мельнице, - отвечал ее дядя. - Мне самое время уехать из Франции!
Бонни примолкла от удивления и радости. Ветер от быстрой езды высушивал робкие слезинки, струившиеся по ее щекам. Элизабет отодвинулась от Ричарда, чтобы обнять свою гувернантку и подругу.
- Ты станешь моей тетушкой, - шепнула она Бонни на ухо. - И перестанешь наконец говорить мне «мадемуазель»! Я так тебя люблю!
Молодая женщина всхлипнула раз, другой. Бонни обняла ее, приласкала.
- Плачьте, моя хорошая, сколько душа просит, - тихо проговорила она. - Я тоже вас люблю, как мать любит дочку. Плачьте, и полегчает!
Ричард плохо переносил тряску, и его мучила тошнота, а мрачные мысли только усугубляли недомогание. Его посетила страшная догадка, когда он бежал в конюшню, и теперь эти мысли не шли из головы.
«К чему этот поспешный, необдуманный отъезд? - недоумевал он. - Нужно было все рассказать Клотильде и ее дочке, донести на Лароша, и пусть жандармы его ищут! А так у него есть время сжечь все улики, которые могли бы его изобличить. Да и Бонни могла бы пожаловаться на побои… Он на нее напал и жестоко обошелся с Лисбет. А может, сделал нечто и похуже, иначе зачем бы ей так скоропалительно уезжать?»
Этот деликатный момент не давал ему покоя. Если невесту изнасиловали и она об этом ему расскажет, его реакцией может стать отвращение и неоправданная ревность. У него не было к ней ни капли сочувствия. В итоге, устыдившись своих мыслей, он предпочел прогнать сомнения.
«Нет, даже думать об этом не хочу! Старый сластолюбец сбежал, потому что испугался тюрьмы, - принялся он себя убеждать. - Нет, я брежу! Лисбет была такая спокойная, владела собой. Чувствовалось, что деда она ненавидит, но она вела бы себя по-другому, если бы Ларош ее изнасиловал!»
Красавчик американец не представлял, насколько твердый характер у его избранницы. Не учитывал он ни ее женской гордости, ни редкой прозорливости. Сам того не подозревая, Ричард Джонсон желал Элизабет и дорожил ею, как дорожат чем-то ценным, наделенным к тому же изобретательным и острым умом, - самой прекрасной игрушкой, которой у тебя раньше не было и которую ты никому не позволишь отнять.