Мари-Бернадетт Дюпюи – Сирота с Манхэттена (страница 67)
Адела побледнела как полотно, впилась взглядом в грубое лицо Мадлен, искаженное необъяснимым гневом. Домоправительницу невозможно было узнать.
- Боже мой! Да ты, наверное, пьяна! Иначе не несла бы такую чушь.
- И капли не выпила! Больше скажу: Жюстен - мой сынок. Помните, незадолго до свадьбы Катрин у вас был выкидыш? Намучались мы тогда с Марго, матерью Мариетты, отстирывая ваши простыни! Ну да дело обычное, все мы, женщины, устроены одинаково.
- Мадлен, я просила тебя уйти! Не желаю слушать все эти пошлости! Я очень тобой недовольна. Прочь!
- Приказывайте, что хотите, милая хозяйка! Уйду, когда все вам выложу. Так вот, пока вы истекали кровью, хозяину не с кем было развлечься. В ту пору он еще не бегал по шлюхам, а терпеть было невмочь. И, на мое горе, пришел ко мне. А я тогда еще не знала мужчин, девочкой была, только вашего муженька это не остановило. Поднялся на чердак, в мою каморку, и надругался. Поначалу-то я сокрушалась, а потом даже понравилось!
Лицо Аделы выражало немую мольбу, сердце у нее бешено колотилось. У нее больше не было сил выносить тихий голос Мадлен, ее насмешливый взгляд и отвратительные гримасы. А у той хватило ума понизить голос, чтобы не привлечь внимания Лароша или Элизабет, которая, судя по всему, еще спала в соседней комнате.
Адела разгадала ее маневр. Она захотела позвонить Жермен, но правая рука уже не слушалась, а левая ужасно болела.
- Это неправда, - пробормотала она, но без особой уверенности. - Ты лжешь! Хочешь меня расстроить.
- Каждый расстраивается в свой черед, госпожа! - сладким голоском отвечала Мадлен. Она упивалась этой местью, которую вынашивала годами. - Мне тоже было несладко, когда я понесла от хозяина. Исповедалась, а кюре давай мне читать мораль!
- Ты не была беременна, Мадлен, - прошептала Адела. - Невозможно это скрыть!
- Еще как можно, госпожа. Когда уже трудно было скрыть, я на два месяца отлучилась из замка - поехала к тетке. Ребенка родила там, в маленьком местечке под Руйяком. Повитуха его и окрестила, потому что родился весь синий. Я нарекла его Жюстеном - с намеком на справедливость[57], которой на этом свете не дождешься. По крайней мере мы, простая прислуга…
Мысли у Аделы путались, однако она вспомнила, что Мадлен действительно ненадолго уезжала - в то время, когда в замке бог знает что творилось.
«Катрин как раз начала встречаться с Гийомом, влюбилась, но Гуго не позволял им обручиться, а однажды ночью даже попытался… Нет, я, конечно же, все это напридумывала!»
Глаза у нее закрывались, стало не хватать воздуха. Мадлен исподтишка наблюдала за ней и… улыбалась.
- Смотрю, к вам возвращается память! Тогда, милая хозяюшка, слушайте дальше. Мальчишку своего я привезла в замок, когда ему исполнилось два годика. Я его не любила, хуже - ненавидела. Так он и вырос там, под крышей, а если ненароком шумел, я его наказывала. А потом дала себе зарок - все рассказать хозяину, когда придет время. Вся округа знает, как мсье Ларош мечтал о сыне, наследнике. А он, представьте, все время был у него под рукой! Поместье со всеми землями и виноградниками - все достанется ему, а не вашей маленькой ломаке Элизабет!
- Замолчи! - взмолилась Адела. - Сжалься надо мной! Замолчи и выйди из комнаты. Не хочу больше это слушать. Хватит, Мадлен!
Она хрипло застонала: в миг прояснения сознания она поняла, что все сказанное Мадлен - правда. К Жюстену, когда он только-только «приехал» работать в Гервиль, она отнеслась равнодушно, но со временем его оценила.
«Хороший, добрый парень с массой других достоинств, - думала Адела. - И похож на Гуго… Как я раньше этого не замечала? Господи, выходит, он - сводный брат Катрин! Но что со мной? Мне плохо…»
Она задыхалась, грудь словно сжало тисками. Кровь отлила от лица, черты исказились. По телу прошла судорога, такая сильная, что опрокинулся и упал поднос. Мадлен встала со стула, вернула его на место, и все это - не сводя глаз с агонизирующей хозяйки. И как только та замерла с открытым ртом, она выбежала в коридор, вопя:
- На помощь! Господи, боже! С мадам плохо! Помогите же кто нибудь!
Прибежал Гуго Ларош. Он как раз одевался, и потому на нем были только штаны для верховой езды и нательная майка. Бонни проснулась от криков, надела фланелевый пеньюар и, забыв снять ночной чепец, помчалась на зов.
Элизабет вошла через межкомнатную дверь, соединявшую ее спальню с комнатой бабушки, которая располагалась в башне с подъемным мостом. Она глухо вскрикнула, устрашившись, потому что перед ней была та самая сцена, виденная во сне примерно месяц назад. Все совпало, до последней детали.
- Поднос на полу, разбитая чашка, всюду пятна от кофе - и бабушка лежит, откинувшись на подушки, словно мертвая, - едва слышно прошептала она. - Господи, не надо! Нет!
Она приподняла безжизненную голову Аделы и в отчаянии осыпала ее поцелуями, когда вошел дед, а за ним и Бонни.
- Дедушка, по-моему, она умерла! - вскричала Элизабет, рыдая. - Боже, прости меня. Я могла ее спасти!
Жюстен уже разложил по кормушкам сено и раздавал лошадям овес, когда в помещение конюшни, пошатываясь, вошла Элизабет - растрепанная, в одной ночной рубашке. Жалким голосом позвала его по имени, протягивая к нему руки… Юноша выронил ведро с зерном и побежал к ней. И едва успел подхватить, потому что юная госпожа едва стояла на ногах.
- Что случилось? - спросил он, крайне обеспокоенный.
- Бабушка умерла! И это моя вина, Жюстен! Я тоже хочу умереть. Месяц назад мне привиделся кошмар, в котором я видела ее умирающей, но я и не подумала что-то предпринять, снова не поверила, хотя мои дурные сны всегда сбываются, рано или поздно. Я рассказывала тебе об этой своей особенности, и она только сильнее проявляется.
Элизабет говорила вполголоса, учащенно дыша. Жюстен с трудом разбирал ее скороговорку сквозь плач.
- Прошу, Элизабет, говори помедленнее. Мадам Ларош умерла? Ты уверена?
- Я ее видела, Жюстен: она лежала на кровати с закатившимися глазами. Страшное зрелище!
- Теперь понятно, почему ты такая потерянная, моя крошка Элизабет! Твоя бабушка слабела на глазах, и этого, увы, следовало ожидать. Не плачь, моя хорошая! Не плачь! - нежно стал он ее утешать.
Жюстен обнял ее и стал баюкать. Потом наклонился, чтобы поцеловать, в надежде успокоить, однако Элизабет резко его оттолкнула.
- С этим покончено, Жюстен! Никаких больше поцелуев и объятий между нами, и это разбивает мне сердце! Благодарение Богу, ты не воспользовался моей слабостью, а мог бы…
Потрясенный, он отшатнулся. На протяжении многих дней, недель их привязанность крепла в полнейшей тайне - по крайней мере, они сами так думали. Жюстен перестал обращаться к девушке на «вы», и это окончательно разрушило все социальные препоны между ними.
Перед посторонними они с удовольствием разыгрывали комедию: он называл ее исключительно «мадемуазель» и относился к ней с большим почтением; она говорила с ним свысока. Введенный в заблуждение Гуго Ларош даже стал отправлять Жюстена с внучкой на конные прогулки в качестве сопровождающего.
А они не упускали шанса остановиться ненадолго у реки, чтобы свободно поболтать, а потом и обменяться поцелуями, робкими ласками.
- Что ты этим хочешь сказать, Элизабет? - спросил молодой конюх. - Ты передумала? Наверное, из-за своего американца? Будь честной! Ты ведь говорила столько раз, что не видишься с ним и ничего к нему не испытываешь!
Элизабет, заламывая руки, оперлась о дверцу, ведущую в денник. Для нее было невыносимо сказать ему то, что она узнала.
- Дело совсем не в Ричарде. Ты - брат моей мамы, точнее, ее сводный брат. И мы не сможем пожениться после моего совершеннолетия.
- Элизабет, что за глупости ты несешь?
- Глупости? Сегодня утром я случайно подслушала обрывки разговора в бабушкиной спальне. С ней была Мадлен. С тех пор как бабушка заболела, она всегда приносила ей завтрак. Мне захотелось поздороваться с бабушкой, поэтому я встала, подошла к двери, которая разделяет наши комнаты, взялась за дверную ручку… и тут услышала такое, что решила остаться и послушать, что она еще скажет. Если бы я вошла, Мадлен бы умолкла, это точно, и я бы ничего не узнала! Она рассказывала бабушке, что родила тебя от ее мужа и ты, в общем-то, настоящий наследник поместья. Меня она обозвала маленькой ломакой. А потом загремел, падая, поднос, послышался ужасный стон. Мадлен, эта ведьма, выбежала с криками в коридор. А я бросилась к бабушке, но она уже была мертва.
Элизабет дрожала всем телом - от холода и нервного напряжения. В длинной белой ночной рубашке она была похожа на испуганного ребенка.
- Тетка просто с утра напилась! - разозлился Жюстен. - Будь я ее сын, она бы не обзывала меня последними словами и не била. Сколько раз она порола меня ремнем, кормила заплесневевшим хлебом! Нет, я не знаю, что на нее нашло! Говорить такое! Но это неправда. Не верь, умоляю!
- Она была категорична, эта Мадлен! Сказала, что ты родился недалеко от Руйяка и там же был окрещен. Но даже если она и солгала, бабушкино сердце не выдержало, и виновата в этом мерзкая мегера! Ненавижу ее, Жюстен, и устрою так, чтобы ее из поместья прогнали, не важно, мать она тебе или нет! Я поговорю с дедом, и он будет вынужден сказать мне правду!