Мари-Бернадетт Дюпюи – Сирота с Манхэттена (страница 56)
Эти слова, исполненные искренней любви, не могли оставить девушку равнодушной. Она доверчиво прижалась к бабушке.
- Вы очень переменились, мадам. Прошу, не обижайтесь, но когда ко мне вернулась память, я вспоминала вас как даму строгую, слегка отстраненную.
- Я такой и была. Жила, погрязнув в навязанных мне родителями предрассудках, как в клетке. Хотя в тот вечер, когда Катрин последний раз ужинала в замке, я страдала неимоверно. У меня сердце замирало при одной мысли, что вы уезжаете. Прости, что говорю об этом, мое любимое, драгоценное дитя! Нужно отпустить прошлое, наслаждаться сегодняшним днем и вместе строить твое будущее.
«Любимое, драгоценное…» Эти слова заглушили все страхи Элизабет.
Она подняла голову, чтобы полюбоваться бледно-голубым небом, усеянным белоснежными облачками. Дорога шла вдоль берега Шаранты, вздувшейся после зимних дождей. В ее водах отражалось солнце, окружающая природа дышала безмятежностью.
- Я многим обязана мсье Дюкену, - внезапно начала Адела. - Я была ужасно несчастна, поверь мне на слово, после постигшей нас трагедии. Не знаю ни как, ни почему мне это пришло в голову, но однажды я поехала на мельницу - разумеется, тайком. Может, мне хотелось разделить свое горе с отцом и братьями Гийома… Антуан принял меня радушно, ни в чем не упрекнул. Гуго выстроил между нами и Дюкенами непреодолимую стену из пренебрежения и ненависти.
- Ненависти, говорите вы? - удивилась Элизабет. - Притом что называете моего второго деда по имени?
- После стольких лет мы с Антуаном стали добрыми друзьями. У него я научилась смирению и благодаря ему обрела веру - не ту, наигранную, которой хватает лишь для того, чтобы по воскресеньям ходить в церковь. Нет, веру истинную, которая в сердце. И Господь, наверное, простил все мои былые грехи, раз мне даровано невероятное счастье - снова обрести тебя. И я сумею тебя защитить!
Если бы Элизабет не смотрела так восторженно на приближающиеся крыши мельницы и крытый вход с большой дверью, она бы спросила себя, от чего бабушка собирается ее защищать. Но она, чувствуя, как сильно бьется у нее сердце, уже ничего не слышала: коляска въезжала на просторный, весь в весенних лужах двор.
- Господи, просто не верится! - пробормотала она. - Тут все как раньше!
Вид замка оставил ее почти равнодушной, увидев же сложенные из грубого камня стены, ставни цвета обожженного дерева, она содрогнулась от необычайного волнения. Тут, в этих старинных постройках и домике родителей в Монтиньяке, прошло ее раннее детство.
Антуан Дюкен вышел на порог и помахал рукой. Лицо у него было очень доброе, все в морщинах. В голубых глазах старика стояли слезы.
- Дедушка Туан! - вскричала девушка, выпрыгивая из коляски. - Дедушка Туан, милый!
Она побежала ему навстречу, раскинув руки, прямо по лужам, не заботясь о том, чтобы не испачкать юбки. На ее возгласы из дома выскочили Пьер и Жан.
- Моя девочка! Моя красавица! - сквозь рыдания восклицал старый мельник, заключая ее в объятия.
Слова больше были не нужны. Они крепко обнимали друг друга, чтобы увериться, что это не сон.
- Мадам Адела, неужели это Элизабет? - изумился Жан, перехватывая поводья. - Я бы ее не узнал!
- Уверяю тебя, Жан, это она. Просто наша девочка выросла.
Пьер, потрясенный, молча потирал подбородок. Он почему-то оробел, так и остался стоять, где стоял.
- Ну в каком виде мы встречаем племянницу! - продолжал Жан. - Оба с ног до головы в муке! Мы как раз насыпали мешки, чтобы отвезти в Вуарт.
- Вам нечего стыдиться, господа, - весело отозвалась Адела. - Ремесло мельника - в ряду самых почетных. Если бы не вы, из чего бы сограждане пекли хлеб?
Чтобы получше рассмотреть девушку, Антуан Дюкен слегка отстранился, но из своих объятий ее не выпустил.
- Дай полюбоваться собой, моя крошка! - с трудом переводя дух, сказал он. - Слава Господу нашему за его бесконечное милосердие! Я смотрю на тебя после стольких лет траура, сомнений и тщетных надежд!
Мельник знаком подозвал сыновей, которые все еще стояли возле экипажа. Адела, опершись на руку Жана, соскочила на землю, потом мягко подтолкнула молодого человека вперед.
- Дядя Пьер! Дядя Жан! - воскликнула Элизабет, оборачиваясь.
На этот раз оба поспешили на зов, забыв о смущении - столько нетерпения было в ее вибрирующем голоске. Будучи совсем крошкой, она так их и звала, если вдруг упадет и ссадит коленку или захочет покататься на качелях в саду.
- Боже, глазам своим не верю! - вскричал Пьер, обнимая девушку.
- Надо же, какая ты красавица! - шутливым тоном произнес Жан, хотя у самого от волнения комок стоял в горле.
Элизабет смотрела на молодых Дюкенов во все глаза. Оба дяди были так похожи на ее отца, Гийома, что она расплакалась.
- Дети, идемте в дом! - предложил Антуан Дюкен. - Что-то ноги меня совсем не держат. Оно и понятно: такое счастье! Я успел отвыкнуть…
Старик улыбался, но Жан поспешно подошел, чтобы помочь ему войти в дом.
- А я схожу за Ивонной, - сказал Пьер. - Она должна быть сейчас с нами, и наши сыновья тоже. Учитель наверняка их отпустит с уроков, ведь в нашей семье большой праздник. Элизабет, у нас с Ивонной два прекрасных мальчугана, Жиль и Лоран, твои двоюродные братья!
- Бабушка мне уже сказала по пути сюда. Не терпится с ними познакомиться.
- Надо же, ты не разучилась говорить по-французски, и это после десяти лет в Америке! - восхитился Жан.
- Это потому, что моя гувернантка Бонни наполовину француженка. Ее мать родилась и выросла в Нормандии. Мы с Бонни разговаривали на нашем родном языке втайне от моих родителей… той семейной пары, которая меня приютила. Я считала их своими родителями. Сейчас я все вам расскажу!
Взгляд светло-карих, с янтарным отблеском глаз Фредерика Ричарда Джонсона был прикован к средневековому замку, возвышавшемуся над узкими улочками Монтиньяка. Молодой американец стоял у подножия каменной лестницы, по обе стороны которой возвышались округлые каменные башни. Некогда она вела в старинную крепость[52] с большим донжоном квадратной формы, которая за несколько веков своего существования часто меняла родовитых владельцев.
Постройку подобного рода детектив видел впервые, а потому она казалась ему очень романтичной. Он даже пообещал себе завтра же зарисовать ее на память - настолько велико было его восхищение. Во Франции ему нравилось все, тем более что здесь отныне обитала очаровавшая его юная Элизабет Ларош.
- Она и правда меня околдовала, - едва слышно проговорил он по-французски, отдавая себе отчет в том, что американский акцент так никуда и не делся.
Его приезд этим утром стал сенсацией. Он снял самый лучший номер в трактире «Пон-Нёф», вызвав всеобщее любопытство своим необычным акцентом. Он соврал Элизабет и в этом тоже: французский он учил в старшей школе, а потом и в лицее. Правда, практики не хватало, поэтому Джонсон запасся маленьким двуязычным словарем.
Местные старухи - все без исключения одетые в черное, с большими белыми чепцами на седых волосах - тайком разглядывали приезжего. Он вежливо с ними здоровался, приподнимая бежевую фетровую шляпу. Высокий рост, элегантный фасон костюма - все выделяло его из общей массы обитателей Монтиньяка.
«Лисбет быстро узнает, что я живу по соседству, - подумал он. - Сначала, конечно, разозлится, а потом придет, я в этом уверен. А если, на беду, расскажет про меня своему ужасному деду - что ж, придется с ним объясниться. Ничего дурного я не делаю. Просто зарабатываю на жизнь».
Весьма довольный собой, Ричард решил все-таки подняться по замковой лестнице. Кончиками пальцев погладил каменную кладку одной из башен. Он, конечно, не мог знать, что пару столетий тому назад вход преграждала подъемная решетка.
- Надо бы найти кого-то, кто расскажет об истории этого замка, - пробормотал он, проходя во внутренний двор.
Вскоре, совершенно не утомившись после подъема по многочисленным ступенькам, молодой американец увидел руины громадного донжона. Тут, очарованный зрелищем, он присел на нагретый солнцем обломок известняка.
Не переставая удивляться мягкости шарантского климата, Ричард Джонсон погрузился в сладостные мечты. Он снова и снова воскрешал в памяти упоительный момент, когда целовал холодные губы Элизабет, ласкал ее, забывшись в чувственном бреду, сжимал ее груди, талию, атласной гладкости бедра. Вспоминал ее взгляд, когда она легла на койку в его каюте, - взгляд выброшенной на берег сирены, неимоверно соблазнительной.
Этим сравнением он несколько успокоил собственную совесть: по легендам, чарам этих созданий, своим пением заманивающих моряков, противостоять невозможно.
«Вот и мой корабль налетел на рифы и разбился! - сказал он себе. - Но если Лисбет снова вздумается меня спровоцировать, надо держать себя в руках!»
Мыслями Джонсон постоянно возвращался к этой сцене. Никогда он не повел бы себя с девушкой как распаленный самец, если бы она тогда так на него не посмотрела. Он готов был поклясться, что в этом взоре Элизабет был недвусмысленный призыв.
Со вздохом он расправил плечи, вытянул длинные мускулистые ноги. Прежде чем подняться, достал из внутреннего кармана пиджака фотографию, полученную… от одной особы. Вздохнул, насмешливо говоря самому себе: