Мари-Бернадетт Дюпюи – Сирота с Манхэттена (страница 52)
Вспомнив все это, девушка пуще прежнего залилась слезами. Бонни встала, подошла и погладила ее по лбу.
- Не печальтесь, мадемуазель, - прошептала она.
- Мне уже кажется, что это была ужасная ошибка - так поспешно уехать из Нью-Йорка! Ведь если подумать, куда я торопилась? Из-за меня слегла ма. Помнишь, какая несчастная она была в то утро, когда мы уезжали?
- Нужно написать ей хорошее письмо, и не одно, это ее утешит. И вообще, кто может помешать вам спустя какое-то время с ними повидаться?
Бонни баюкала ее утешениями, держа за руку, пока Элизабет не уснула. Гувернантка вернулась в свою постель. Будущее уже не представлялась ей в розовом свете, как этим утром, и надежды на лучшее тоже разбились.
Гуго Ларош, который страдал бессонницей после смерти единственной дочки, неожиданно уснул, едва коснувшись головой подушки. Разбудил его в час ночи пронзительный вопль, донесшийся из соседнего номера, где спала Элизабет.
Разволновавшись, он накинул шерстяной халат, вышел в коридор и постучал. Приложив ухо к окрашенной деревянной двери, он услышал голос гувернантки.
- Что случилось? Элизабет нездоровится? - спросил он, не повышая голоса.
Бонни открыла, но тут же загородила собой дверной проем. На голове у нее был ночной чепец, вид - встревоженный.
- Мадемуазель приснился страшный сон, мсье Ларош. Я дала ей воды, так что все хорошо. Ваша внучка плохо спит.
- Наверное, унаследовала это от меня, - сказал он. - Сделайте так, чтобы она больше не кричала. Это неприятно, мы все-таки в гостинице.
- Сделаю все, что смогу, мсье, - отозвалась та, не пытаясь особо скрыть свое неодобрение.
Элизабет слушала их диалог, сидя в кровати и обхватив колени руками. Она дрожала всем телом.
«Господи, что бы это могло значить? - недоумевала она. - Я не хочу пережить подобное. Сжалься, Господи!»
Как и в прошлые разы, она попыталась упорядочить мысли. То, что с ней происходило, она считала нервной болезнью, а то и своим постыдным изъяном. Первые кошмары стали ей сниться, когда родители только задумали перебраться в Америку, и эти жуткие картины из плохих снов воплотились в реальность.
- Мадемуазель, я не впустила вашего деда в номер, - прошептала Бонни, присаживаясь у изголовья кровати.
- Спасибо, он наверняка стал бы меня упрекать. Бонни, это был ужасный сон, ужасный! Если и это должно сбыться, как те сны про маму и папу, лучше мне сбежать куда глаза глядят!
- Ч-ш-ш, глупости какие! Почему не хотите рассказать, что вам снилось?
- Это было бы слишком мучительно. Все так запутано… Нет, я просто не смею произносить это вслух!
- Но вы же рассказали мне, что видели во сне сына мадам Рамбер, как он катается на коньках, и саму эту даму и ее дочку сидящими возле катка.
- То был приятный сон, почему бы не рассказать? Благодаря ему ко мне вернулся крестильный медальон мамы и я познакомилась с Батистом Рамбером. Прости меня, Бонни. Иди скорее в кровать! Может, я зря беспокоюсь.
Гувернантка подчинилась, сетуя про себя, что не в силах помочь своей воспитаннице. Женщина она была необразованная, но этот недостаток с лихвой компенсировало прирожденное здравомыслие.
«Моя девочка не такая, как все, о нет! - рассуждала Бонни. - Я это сразу поняла, как только она попала к Вулвортам. Лисбет была такая чувствительная, такая нервная. Но чему удивляться? Сначала страшные вещи ей снятся, а потом происходят наяву! Ну ничего, там, в Монтиньяке, можно будет чаще ходить в церковь, зажигать свечи, и я буду о ней молиться. Времени у меня будет предостаточно».
Мало-помалу Бонни успокоилась. Приятно было думать, что работать с утра до вечера ей больше не придется. Скоро от ее кровати донеслось тихое похрапывание, и Элизабет поняла: гувернантка спит.
«Нужно было сделать это раньше! - сказала она себе, вставая и беря свою сумочку. - Я буду все записывать!»
Она включила маленькую лампу под желтым шелковым абажуром, открыла новый блокнот, взяла чернильную ручку. В состоянии, близком к трансу, она изложила на бумаге моменты извращенного насилия, жертвой которого стала в таинственном измерении снов.
- Мое дорогое дитя, все это тебе очень к лицу! - заявил Гуго Ларош внучке, когда они усаживались за столик в гостиничном ресторане, где им предстояло позавтракать.
Бонни приосанилась, потому что дневные ансамбли для юной хозяйки всегда выбирала она.
- Благодарю за комплимент, дедушка, - отвечала Элизабет, которую это обращение - «мое дорогое дитя» - уже начало раздражать.
Осанка у нее была прекрасная, поэтому вышитая блузка из бежевого ситца, с круглым воротничком, смотрелась на ней особенно выигрышно. Узкая юбка из красно-коричневого сукна, с кожаным ремешком, по требованию тогдашней моды плотно облегала ее бедра. Приталенный жакет из той же ткани она повесила на спинку своего стула. Волосы были убраны в высокую прическу, оставляя на виду идеальный овал лица.
- Тебе кофе или чаю? - спросил Ларош. - Я порекомендовал бы теплое молоко, раз ты так беспокойно спишь. Жизнь на свежем воздухе, регулярные конные прогулки сделают тебя здоровее.
Вступить в открытую конфронтацию? И в этот раз Элизабет предпочла смолчать, тем более что воспоминания о последнем кошмаре были еще слишком свежи.
- Джон Фостер, семейный врач Вулвортов, говорит, что у меня нервический темперамент, - после короткого колебания сказала она. - В остальном я совершенно здорова.
Гуго Ларош нахмурился. Его губы искривила скептическая усмешка и тут же исчезла. Он взглянул на карманные часы на цепочке, по ободку усыпанные рубинами, - настоящее произведение ювелирного искусства. Бонни задохнулась от восхищения.
- Жюстен скоро будет тут, - предположил он. - Я приказал ему приехать ровно в восемь утра.
- Жюстен… - тихо повторила за ним Элизабет.
- Ну конечно! - сердито отозвался дед. - Вчера, в поезде, я о нем рассказывал. Наш новый конюх. Приедет на фаэтоне, запряженном парой лошадок породы коб.[49] Остается надеяться, что твой багаж поместится сзади. Свой чемодан вы поставите себе под ноги, мадам!
Бонни кивнула, соглашаясь, потому что рот у нее был набит вкуснейшим круассаном со сливочным маслом. Элизабет постаралась скрыть волнение.
«Это может оказаться тот самый Жюстен, из детской! - сказала она себе. - Ждать осталось недолго, каких-то двадцать минут!»
Интуитивно она почувствовала, что деда лучше ни о чем не спрашивать. С рассеянным видом девушка допила молоко.
- В принципе, мы могли сойти с поезда еще в Варе, - ни с того ни с сего сказал он. - Но ехать ночью в экипаже бывает небезопасно. И уж тем более я не остановился бы на ночь в единственном трактире этого городишки!
- Действительно, поезд останавливался на вокзале Вара, - проговорила Бонни. - Я видела на стене табличку.
- Мое дорогое дитя, по случаю твоего возвращения на родину я выбрал достойное заведение, - продолжал Ларош, не удостоив гувернантку взглядом.
- Благодарю вас, дедушка. Я позавтракала, и мне бы хотелось немного прогуляться, если, конечно, вы не против.
- Ты не притронулась ни к круассанам, ни к хлебу, - заметил Ларош. - А об одиночных прогулках не может быть и речи. Прошу, останься за столом. Я еще не затронул очень важной темы, Элизабет, и теперь самое время это сделать. Отныне и до своего совершеннолетия ты - под моей опекой. Нотариус уже составил соответствующий документ.
Онемев от удивления, до крайности раздосадованная, девушка свернула столовую салфетку. У нее возникло ощущение - и очень яркое! - что она в клетке и дверца вот-вот захлопнется. Она не стала сдерживаться.
- Я с таким трудом добилась мало-мальской независимости в Нью-Йорке, прожив столько лет взаперти! Я же вам рассказывала! - гневно начала она. - И если во Франции я снова буду несвободна в своем времяпрепровождении и поступках, то и радоваться возвращению я больше не вижу повода!
Сказано это было дрожащим от волнения голосом, прекрасные голубые глаза Элизабет сверкали. Ларош отвернулся, чтобы скрыть минутное замешательство. Он словно увидел перед собой Катрин, требующую, чтобы ее отдали замуж за Гийома Дюкена. Стиснув зубы, он прогнал болезненные воспоминания - болезненные, потому что дочь требовала, а не умоляла.
- Нет повода, говоришь? - сказал он, делая ударение на каждом слове. - А осчастливить родную бабку - это для тебя не повод? Научиться управляться с виноградниками, известными на всю Европу и даже Россию, виноградниками, растущими не где-нибудь, а в регионе Fins Bois [50], - тоже не повод? Поместье перейдет к тебе после моей смерти, вместе с замком, фермами! И ты откажешься от такого наследства ради свободы, которая может привести тебя к погибели?
Гуго Ларош не кричал, он даже понизил голос, дабы не привлечь внимания посетителей ресторана.
- Тут нечего обсуждать! - отрезал он. - И не бойся, я не имею намерения лишать тебя развлечений, приличествующих твоему возрасту и статусу. Адела с радостью будет ездить с тобой в Ангулем, и в эту субботу, вечером, она устраивает бал в твою честь. Еще прошу заметить, что верховые прогулки по нашим землям - прекрасный способ насладиться свободой.
- Чудесно! Значит, я быстро стану наездницей, - бросила ему вызов внучка. - Вы обо всем позаботились, дедушка. Раз уж вы купили мне лошадь, я смогу свободно навещать семью моего отца, Дюкенов.