Мари-Бернадетт Дюпюи – Сирота с Манхэттена (страница 16)
- Папа, ты пришел! - прошептала девочка, поднимая свою темнокудрую головку. - А мама? Почему ты ее не привел?
- Идем, милая, мамочка тебя ждет. Ты крепко-крепко ее поцелуешь, - с трудом выговорил плотник.
Он взял дочку на руки под сочувственными взглядами Колетт и ее мужа, который тоже проснулся. Элизабет так обрадовалась, что сейчас увидит маму, что даже тихонько засмеялась. В ночной рубашке, с растрепавшимися волосами, она была сама невинность и детская чистота.
Гийом донес ее до самого лазарета. Доктор поджидал его у двери. Кивком он дал понять, что Катрин умерла.
- Как, уже? - вскричал Гийом в ужасе. - Господи!
И пошатнулся, ведь в душе у него все еще жила надежда, пусть и безрассудная. По этому исполненному горя восклицанию, по виноватому виду доктора девочка все поняла. Элизабет не стала ни о чем спрашивать, потрясенная неотвратимостью трагедии. Радостное нетерпение исчезло с личика вместе с улыбкой, и ее голубые глаза затуманились.
- Идем поцелуем маму, - растерянно проговорил Гийом.
Доктор распахнул перед ними двери. Возле кровати, на которой покоилась двадцативосьмилетняя Катрин Дюкен, урожденная Ларош, появившаяся на свет под черепичной крышей замка Гервиль, суетился медбрат. Можно было подумать, что молодая женщина спит, сложив руки на груди, с наспех расчесанными и уложенными волосами.
Элизабет содрогнулась всем своим тельцем. Она молила маленького Иисуса, чья история была ей известна и которого она находила таким милым, чтобы мама пробудилась. И все будет как раньше, быть может, они с родителями даже вернутся во Францию, в свой дом у реки.
- Мамочка уже на небе, моя принцесса, - шепнул ей на ухо Гийом. - Оттуда она будет нас оберегать, она обещала.
- Но она же не пробудет там долго? - с надеждой спросила Элизабет.
Она не желала признавать очевидное, ведь оно… рвало сердце. Смерть нанесла удар, Элизабет это знала и этого страшилась. В лазарете отвратительно пахло. Она навсегда запомнит это смешение запахов крови и жидкого калийного мыла, с которым только что вымыли линолеум.
Гийом опустил девочку на пол, держа за дрожащую ручонку, подвел к кровати. Элизабет погладила еще теплый лоб матери, потом встала на цыпочки и поцеловала ее в щеку.
Врач нервно кашлянул, настолько эта сцена была трагичной и жалостной.
- Мама в раю, милая, - угрюмо проговорил плотник. - И твой маленький братик тоже. Мы будем молиться за них до последнего вздоха.
- Да, папочка.
Элизабет тяжело вздохнула. В уголках ее глаз блестели слезы, дыхание стало прерывистым. Она подняла свое миловидное личико и посмотрела на окружающих ее мужчин. Медбрат, мужчина лет тридцати, не выдержал и наклонился к ней.
- Если папа разрешит, мы с тобой поднимемся на палубу, - предложил он. - Солнце встает, и я слышал, как матрос что-то кричал про дельфинов. Это морские животные, они выпрыгивают из воды высоко-высоко. В одной рубашке ты замерзнешь, поэтому мы закутаем тебя в плед!
- Спасибо вам большое, - со вздохом произнес Гийом, который все никак не мог собраться с мыслями. - Ей незачем тут оставаться. А я еще побуду с женой.
Его оставили одного. И только когда дверь закрылась, Гийом наконец заплакал.
Печальная новость быстро распространилась по судну, от роскошных кают первого класса до твиндека, где теснилось более пяти сотен бедняков. Весь трагизм ситуации уложился в одну фразу: «Пассажирка умерла при родах, и новорожденный тоже, из-за шторма».
Многие искренне сочувствовали вдовцу и его шестилетней дочке. Прошел шепоток, что тела несчастной и ее малыша отдадут волнам Атлантики, как это было позавчера с умершей старухой еврейкой.
Появление медбрата и Элизабет, закутанной в отрез шотландки, моментально вызвало интерес. Несмотря на ранний час, экипаж был при деле: нужно было ликвидировать последствия разбушевавшейся стихии.
Дрессировщик в своей неизменной черной шляпе прогуливал медведя вдоль перил. Капитан «Шампани» позволил ему два променада - утром и вечером, по четверти часа каждый. Медведь ловил носом водяные брызги, размеренной поступью следуя за хозяином. Однако он повернул обратно при виде ребенка с бледным и горестным личиком.
Элизабет этого даже не заметила. Ее плечи то и дело вздрагивали от рыданий, которые очень огорчали ее спутника.
- Ну, где прячутся дельфины? - наигранно веселым тоном спросил он.
Онемев от горя, девочка с отсутствующим видом смотрела на горизонт. На нее свалилось ужасное горе, и, невзирая на то, что была еще мала, Элизабет понимала, как велика ее потеря.
- Маме хотелось посмотреть на китов, - вдруг слабым голоском проговорила она.
- На китов? Мы их часто встречаем в плаваньях, но севернее, - ответил медбрат. - Говорят, киты умеют петь, и очень красиво. Первые мореходы думали даже, что это пение сирен. Ты знаешь, кто такие сирены?
- Да, мсье, папа показывал на картинке.
Океанский бриз окончательно растрепал волосы Элизабет. Стиснув маленькими пальчиками металлические перила, она смотрела на бескрайний океан. Волны с пенными шапками вздымались высоко, с сухим шелестом ударялись о корпус, и каждый раз в воздух, навстречу золотым лучам зари, взлетал серебристый фонтан брызг.
И вдруг, довольно далеко от корабля, над водой мелькнуло серое пятнышко, а следом - еще и еще. Дельфины устроили целое акробатическое представление - с ошеломительными прыжками, сопровождаемыми пронзительными криками.
С террасы верхней палубы, где немногочисленные пассажиры распивали кофе и чай, послышались восторженные возгласы.
- Ты видела, малышка, ты их видела? - спрашивал медбрат. - Здорово, правда?
Элизабет кивнула, но только из вежливости. Ей не было дела до дельфинов, потому что ее любимая мамочка уже не могла ими полюбоваться. Душу девочки потихоньку захватывала тень, все было черно и мучительно.
- Пожалуйста, мсье, я хочу к папе, - пробормотала она.
Гийом со страхом ожидал сумерек. Ему пришлось на время оставить тело жены, чтобы позаботиться об Элизабет, как это ни было для него тяжело.
- Я обещал Катрин, что все сделаю для нашей обожаемой девочки, - объяснил он Колетт, которая сама предложила присмотреть за Элизабет. - Моя Кати огорчится, если я нарушу клятву.
Она так и сказала: «Наша принцесса не должна страдать ни от голода, ни от холода». Никогда!
Он обдумывал эту дилемму, пока они с дочкой лежали вместе на койке. Элизабет прижалась к отцу и заснула, только выплакав все слезы и едва слышно высказав жалобы.
«Я обязан быть сильным, - говорил он себе. - Пройдя это испытание, я докажу свою любовь к Катрин. Но больше всего сейчас мне хочется тоже умереть и быть с ней. С моей Кати, моей красавицей, самой нежной и ласковой!»
Это был удар в самое сердце, но страдал он и как мужчина, страстно любящий свою жену. О, как бы он хотел проснуться и снова увидеть лицо Катрин, ее зеленые, с голубоватым оттенком глаза, ее губы, похожие на розовый бутон!
- Эй, мсье Дюкен! - тихонько окликнула его соседка, которая только что вернулась из столовой.
- Что?
- Думаю, вечером девочку-то лучше от всего этого уберечь. Она и так вся извелась, бедняжка, и если поведете ее наверх, будет еще хуже, - сказала встревоженная Колетт.
- Может, и так, сам не знаю, - отвечал Гийом. - Что может быть хуже для шестилетней девочки, чем лишиться матери? Но я подумаю.
- Я все понимаю… Если какая помощь понадобится, только скажите! - добавила соседка и стала приводить в порядок своего младшего, Поля.
Гийом долго взвешивал все за и против. Говорил себе, что жизнь Элизабет не будет ни легкой, ни приятной.
«И чем скорее я приму жестокую действительность, тем лучше. На работу придется выйти сразу же по приезде в Нью-Йорк. Но как быть с Элизабет? Чем ее занять с утра до вечера? Я отдам ее в школу, хотя она и не говорит по-английски!»
Едва решение было принято, как перед его мысленным взором возникло бледное лицо Катрин, умоляющей позаботиться о дочке, уберечь от всех бед.
«Нет, моя принцесса не увидит, как тело ее мамы отдадут океану. Нет, нет и нет! Элизабет такая чувствительная, нервная. Я сделаю все, что в моих силах, Кати, клянусь! В Нью-Йорке найду кого-то, кому можно доверять, кто будет присматривать за нашей девочкой».
Близилось время церемонии погребения. Он бесшумно встал, стараясь не разбудить Элизабет. Колетт, которая, похоже, не сводила с него глаз, моментально сунула ему в руки деревянные плечики с надетыми на них белой рубашкой и слегка примятым черным костюмом.
- Зато будете одеты как подобает, мсье Дюкен. Это вещи моего Жака. Он решил вам их одолжить, ведь багаж-то вы потеряли.
- Благодарю вас, Колетт, вы очень добры. Это правда, я лишился и чемоданов, и рабочих инструментов, и компаньонской трости. Она особая - с выгравированными на набалдашнике циркулем, угломером и линейкой. Я лишился подаренных отцом золотых часов. И расстраивался из-за этого - ну вы видели такого болвана? И вот сегодня я потерял Катрин, мою любимую жену. Я бы жизнь отдал, лишь бы еще раз увидеть ее улыбку - хотя бы на долю секунды!
- Держитесь, Гийом! У вас осталась дочка, - сказал бывший шахтер, который только что пришел.
Будучи трезвым, Жак, супруг Колетт, охотно заботился о близких: сердце у него было доброе. Поэтому он, не раздумывая, предложил молодому вдовцу следующее: