Мари-Бернадетт Дюпюи – Сирота с Манхэттена. Огни Бродвея (страница 68)
Супруги снова обнялись, обменявшись печальными взглядами. Так их и застала Элизабет.
— Па, ты уже дома! — воскликнула она с легким удивлением. — Разве у тебя на вечер не был назначен деловой ужин?
— Я перенес встречу, Лисбет. Хотелось побыть в семье, с вами и Антонэном. Благодарение Богу, нашему малышу лучше.
— Да, это так. Я часок посижу возле него, а потом покормлю. Овощные супы, молочное — все точно по рекомендациям доктора.
Эдвард Вулворт всмотрелся в лицо молодой женщины. Элизабет была в домашнем платье, блестящие, как атлас, каштановые волосы рассыпались по плечам.
— Ты выглядишь прекрасно, дорогая, — сделал он комплимент. — Но почему глаза красные? Ты плакала?
— Ты тоже будешь меня допрашивать, как ма? — упрекнула его Элизабет. — Нервы у меня не железные. Да, я немного поплакала, но, насколько мне известно, это не преступление!
Элизабет круто развернулась и исчезла в коридоре. Мейбл с Эдвардом услышали, как за ней закрывается дверь детской.
— Дадим ей немного времени, — постановила Мейбл. — Пройдет несколько дней, и она непременно разберется в своих чувствах.
— Пожалуй, так будет лучше, — согласился с ней супруг. — Спорить с ней бесполезно. И спешки тоже нет. Насколько я понял, дата их с Анри Моро свадьбы еще не назначена. Может, тот поцелуй в такси и правда ничего не значит? Они с Жюстеном оба французы, и их манеры отличаются от наших.
— Может быть, — отозвалась Мейбл, едва заметно улыбаясь.
Жюстен остановился посреди широкой аллеи, ведущей прямиком к подъемному мосту. Поставил у ног объемный кожаный саквояж — весь его багаж, с которым он ездил в Америку. Карманные часы показывали полдень.
Обратный путь показался ему длинным и скучным — и все потому, что он отдалялся от Элизабет и очень по ней тосковал. На борту парохода ему не раз пришлось пожалеть, что не остался в Нью-Йорке.
«Ради чего жить, если она не рядом?» — раз за разом спрашивал он себя, стоя на носу корабля и глядя на горизонт и морскую гладь, в такие солнечные дни, как этот, игравшую всеми оттенками бирюзы.
С парижского поезда Жюстен сошел на маленьком вокзале в Вуарте. И там же встретил жителя деревни Гервиль, хозяина местного кафе с табачным киоском, который предложил его подвезти. Пока они на двуколке катили домой, Жюстен печалился и ощущал странную подавленность. Разговаривать ему не хотелось, что, похоже, вполне устраивало спутника, такого же молчуна.
— Не подскажете, мсье Гуго Ларош не умер? — все-таки спросил у него Жюстен, когда пришло время прощаться. — Несколько дней назад я получил телеграмму, что он при смерти, поэтому спешил как мог.
— Насколько я знаю, — хозяин кафе хмыкнул, — у нас уже месяц никого не хоронили. Последней, в апреле, была бедная мадам Гайо, жена тележника. А впрочем, никто из замковой прислуги давно в деревню носа не кажет!
— Спасибо, мсье Леблан. Всего хорошего!
Он, прокручивая этот короткий разговор в уме, собирался с мужеством, чтобы ступить наконец под прохладную сень высоких деревьев.
«Речь наверняка шла о жене Гюстава Гайо, местного тележника, — говорил он себе. — Я отдавал ему в починку колесо фаэтона в конце зимы. Гюстав рассказывал про дочку, Жермен, которая служит в доме нотариуса, в Рюффеке. Жермен… Это ее изнасиловал Ларош! Бедная девочка!»
У Жюстена сжались кулаки. Временами он еще терзался угрызениями совести, но сейчас — нет.
Это было наилучшее время, чтобы выпустить лошадей на луга. Мух пока еще немного, слепней — тоже, густая молодая травка… Решив, что в замок он всегда успеет, Жюстен направился к лугу, раскинувшемуся прямо за конюшнями.
Первым он увидел Галанта, красавца-жеребца. Несколько загородок для жеребят
— тоже на месте. На соседнем пастбище — упряжные лошади породы коб и першерон Уллис, массивный тяжеловоз. Однако напрасно он высматривал Районанта, заметного благодаря своему росту и грациозности.
— Наверное, Роже оставил его в деннике, и по уважительной причине! А иначе я ему задам!
Жюстен действительно ничего плохого не заподозрил. Но когда он поискал глазами Перль с жеребенком, оказалось, что их на лугу тоже нет. Что ж, была вероятность, что их выпасают на другом лугу, по ту сторону замка…
Уже с легким раздражением он поспешил к конюшням, насвистывая, чтобы привлечь внимание Районанта, и вошел внутрь в полной уверенности, что красивая голова коня вот-вот покажется над дверцей денника… В нос Жюстену ударил отвратительный смрад. В конюшне громко жужжали мухи.
— Да что тут вообще происходит? Откуда вонь? — пробормотал он, прикрывая нос рукой.
Подходить к деннику не хотелось. Жюстена внезапно осенила страшная догадка. Он подошел еще на пару метров, под оглушительное жужжание большущих синих мух, вившихся вокруг его головы. Заглянул в денник и хрипло вскрикнул. Тут было от чего и возмутиться, и ужаснуться.
— Районант! Мой бедный Районант! — только и сказал он.
Конь лежал на соломенной подстилке, со страшно раздутым животом — тепло ускорило процесс разложения. Голова у него была вся в почерневшей крови. Лошадь застрелили.
— Роже! — заорал Жюстен. — Роже! Ты где?
Он еще несколько раз громко позвал своего конюха. Жюстену не терпелось узнать, что же произошло. В силу многолетнего опыта работы с лошадьми он знал, что в редких случаях, из-за колик или серьезных переломов, больное животное действительно лучше прикончить.
— Но оставить труп гнить в конюшне? Это немыслимо! — негодовал он.
В кладовке, где хранились седла и сбруя, Роже тоже не оказалось. Оттуда Жюстен принес пару покрывал и, после безуспешной попытки отогнать мух, накинул их на Районанта. Глаза застилали слезы злости и недоумения. Дважды ему пришлось уединяться в соседнем, через проход, деннике — одолевали приступы рвоты. Было впечатление, что он и сам уже наглотался миазмов гниющей плоти.
Извергнув содержимое желудка в третий раз, Жюстен вышел на воздух — на задний двор конюшни, где несколько лет назад Гуго Ларош выстрелил из охотничьего ружья ему в живот.
— Эй, кто там?
За живой изгородью, ограждавшей с четырех сторон навозную кучу, явно кто-то прятался. Жюстен присмотрелся получше. Мужчина в грязной кепке, надвинутой на глаза, попытался закрыть лицо рукавом своей серой полотняной куртки.
— Алсид! — крикнул Жюстен. — Ну-ка выходи! Я тебя узнал. Где Роже? И что, черт побери, тут у вас творится?
Лицо у молодого помещика было перекошено от горя и гнева, поэтому торопиться Алсид не стал. Медленно выпрямился, взвесил в руке вилы.
— Умотал ваш Роже, — буркнул он.
— Когда? Это он пристрелил Районанта?
— Нет, — отвечал садовник, потихоньку пятясь в сторону дома. — Это сделал хозяин.
— Хозяин? Что ты несешь? Мне сообщили телеграфом в Нью-Йорк, что мсье Ларош при смерти, а когда я уезжал, он уже был не в себе. Инвалид, прикованный к кровати! И ты хочешь сказать, что это он встал и убил моего коня?
Жюстен двинулся к садовнику, но тот сделал испуганные глаза и выставил перед собой вилы.
— Брось немедленно! — распорядился Жюстен. — Признавайся, твоих рук дело? Но зачем? Районант был болен?
— Может, и был. Хозяин приказал — я исполнил, — захлебнулся паникой Алсид.
И замахнулся вилами: не подходи, хуже будет!
— Кретин несчастный! — крикнул Жюстен, отскакивая в сторону.
Резким движением выдернул у него из рук вилы: в гневе силы у Жюстена будто удесятерились. Еще мгновение — и он уже тряс садовника за шкирку.
— Глаза б мои тебя не видели! Если ты, не задумываясь, делаешь, что тебе приказывает полоумный, увечный старик, остается только набить тебе морду и немедля вышвырнуть за ворота! — сказал он. — Но с этим я повременю. Хочу разобраться во всем сам. А пока слушай меня: позови Леандра, и вдвоем вы запряжете Уллиса и вывезете из конюшни труп. Его нужно поскорее сжечь. И подальше от остальных лошадей, чтобы они не почуяли запаха мертвечины.
— Ничего я делать не буду! Вы мне больше не указ! — сутулясь, буркнул Алсид и сплюнул на землю.
После чего повернулся и побежал так, что только тощие ноги замелькали. Жюстен ошарашенно смотрел ему вслед.
— Это что-то новенькое, — тихо проговорил он.
На душе у Жюстена было скверно: он очень любил Районанта. Но горевать было не время — разобраться бы с насущными делами. Он занялся вывозом тела сам. И пока работал, можно было не думать — огромное облегчение. Надел на першерона специальные оглобли с присоединенными к ним сзади цепями, которые и подсунул под тяжелый труп своего любимца англо-арабской породы. Закрепил все накрепко веревками.
В последнюю очередь обмотал Районанту голову покрывалом, поверх него — прочным шнуром и только после этого повел Уллиса из конюшни. Представить, что он будет волочиться по сухой земле, подскакивая на кочках и камнях, — нет, невозможно!
Скоро Жюстен вывел упряжку из парка. Этот печальный путь он совершил, как в полусне, машинально похлопывая время от времени смирного великана Уллиса по холке.
— Но чем распалить костер? — спросил себя Жюстен, когда они уже были на поле, оставленном под паром. — По-моему, в кладовке было несколько бутылок скипидара. Еще понадобится хворост и сухое дерево.
Жюстену пришлось сбегать, и не раз, в кладовку на конюшне и в сарайчик в дальнем конце парка, где старый Леандр держал дрова и хворост.
Прижавшись носом к стеклу, Гуго Ларош из гостиной наблюдал за его усилиями. Вот Жюстен снова бежит в конюшню, выходит, идет к полю… Скоро там, за ограждающей замок стеной, взвилось пламя.