Мари-Бернадетт Дюпюи – Сирота с Манхэттена. Огни Бродвея (страница 60)

— Сокровище мое, я бы никогда не оставила тебя одного! Я всего лишь отошла на пару шагов.

— Ты ластилась к нему, как ко мне, как к Анри! Агата говорит, ты целуешься с ее отцом, когда меня нет. И с дядей ты тоже целовалась, я видел! Мне это не понравилось.

Элизабет смутилась, попыталась найти простое объяснение, чтобы успокоить сына. Мальчик хныкал, показывая, как ему грустно, но провести мать ему не удалось. Антонэн имел склонность ревновать ее, перетягивать на себя всю ее любовь и внимание.

— Антонэн, послушай, — начала она. — Я тебя люблю всей душой, но да, мне случается проявить ласку по отношению к другим детям или взрослым, кого я очень люблю. Если мы с Анри поженимся, я буду часто его целовать. С моим дядей Жюстеном — то же самое. Мы с ним не виделись много лет, поэтому нам это было нужно — ну, то, что ты только что назвал «ласкаться».

— А я не хочу, вот! — заявил мальчик сердито. — Ты — моя мама. Ты не должна так делать!

Он ожег ее гневным взглядом своих синих глаз. Умилившись его капризной мордашке, Элизабет решила, что на сегодня нотаций хватит.

— У тебя характер, как у твоего отца, — сказала она, перебирая ему волосы. — Он был очень храбрый, высокого роста и очень красивый. Вы очень похожи, милый, и я уверена: он оберегает тебя, своего сыночка, будучи на небе. И тревожится тоже, потому что ты часто себя ранишь. Обещай, что впредь будешь осторожнее!

— Папе это будет приятно?

— Да, и бабушке, и дедушке, и мне. Отдохни немножко, а я пойду попрощаюсь с дядей Жюстеном. Потом будем обедать!

Антонэн сделал ангельское лицо. Элизабет послала ему воздушный поцелуй и вышла из детской. В коридоре ее поджидала Норма, и они едва не столкнулись.

— Наш французский гость ушел! — сообщила домоправительница.

Во Франции было пять вечера. Ортанс как раз разогрела молоко с добавлением цикория. В кухне она была одна, но знала, что с минуты на минуту придет горничная и потребует поднос с полдником — «для мсье».

— Как говорится, кот уехал — мыши в пляс! — пробормотала она, нарезая на ломти сладкую булку-бриошь, которую испекла ближе к вечеру.

Под котом она подразумевала Жюстена, отсутствующего уже дней десять. Мыши

— Сидони и Алин.

— Наглая же девка! Мало того что явилась в дом, так еще строит из себя гранд-даму! — продолжала она в том же недовольном тоне. — А Сидони ее привечает. Еще немного, и начнет этой рыжей потаскушке кланяться в пол!

Ортанс умолкла при звуке энергичных шагов. Вошла Сидони, а следом и Алин, чьи медно-рыжие волосы были почему-то растрепаны. Зеленая атласная блузка была частично расстегнута на груди, открывая головокружительное декольте и розовый корсет.

— Мсье желает бокал коньяка вдобавок к теплому молоку, — объявила Алин. — И нарежь побольше бриоши, Ортанс, я проголодалась.

— Не удивляюсь, что мсье требует спиртного. Совсем выжил из ума! — хриплым голосом прокомментировала кухарка. — Останься его хоть капля, он бы тебя вышвырнул!

— Не такой уж он маразматик, каким кажется, — возразила Алин. — Доказательство — он меня узнает. И позавчера, и вчера, и сегодня. Так что прикуси язык, бедная моя Ортанс, если дорожишь местом. Я знаю, о чем говорю. Ну, наливай коньяк! Да в бокал побольше. Быстро!

Сидони молча наблюдала за происходящим. Некогда очень робкая, незаметная, она постепенно прибрала к рукам все хозяйственные дела в замке. Жюстен ей их охотно доверил, а она — она обманывала его без зазрения совести.

— А ты что молчишь, Сидони? — окликнула ее Ортанс. — Молодому господину не понравилось бы, узнай он, что эта шлюха увивается вокруг отца!

Алин ее слова задели за живое. Поджав губы, она угрожающе наставила на кухарку указательный палец:

— Думай, что говоришь, Ортанс! Это я — шлюха? Я нравлюсь достойным мужчинам и этим горжусь. С тобой такого не случится, посмотреть-то не на что. Давай поднос! Мсье ждать не любит.

С этими словами Алин схватила поднос и, качая бедрами, вышла из кухни.

— Сидони, почему ты ей потакаешь? — воскликнула Ортанс, женщина не робкого десятка. — Если мсье Жюстен, вернувшись, узнает, он тебя рассчитает!

— Я поступаю, как считаю нужным, Ортанс. Нашему хозяину нужна компания, Алин ему нравится. Посмотрела бы ты на него сейчас! Приободрился, разговаривает.

И Сидони тоже посеменила к выходу.

Гуго Ларош, невзирая на немощь, приковывавшую его к постели вот уже шесть недель, здравомыслия вовсе не утратил. Помутнение рассудка он симулировал нарочно — чтобы было время подумать. Много дней ноги были как мертвые, но мало-помалу он начал ими двигать, вставать, а потом и ходить. Разумеется, втайне от всех.

Он в душе злорадствовал, глядя, как прислуга исполняет омерзительные обязанности, связанные с уходом за инвалидом. Сейчас это делала Марго, новая горничная, — выносила нечистоты в эмалированном ведре, совершала его интимный туалет. Сперва всем этим занималась Сидони, но вскоре отказалась.

Едва узнав из болтовни слуг возле своей кровати, что Жюстен уехал в Нью-Йорк, Ларош сбросил маску полоумного старикана со всеми ненужными уже предосторожностями.

Ловкий лицедей, он притворился, что умственные способности возвращаются к нему постепенно, и однажды вечером попросил Сидони позвать Алин, пообещав обеим приличное вознаграждение.

Вот и сейчас он ликовал в душе, глядя, как она приближается к его креслу. Алин опустила поднос на маленький круглый столик.

— Ваш полдник, мсье! — жеманно проговорила она.

Алин была такой же беспутной и порочной, как и он сам, и это обостряло все его самые порочные наклонности.

— Спасибо, моя прелесть! И про коньяк не забыла. Отлично! К дьяволу теплое молоко. Пей сама! А скажи, Ортанс что-то подозревает?

— Эта дура набитая? Нет! Но меня обозвала. Ты должен ее уволить.

— Ортанс прекрасно готовит, я ее не прогоню. Закрой дверь на ключ! Я не доверяю Сидони, хоть она и ходит по струнке. Раздевайся, и немножко позабавимся!

Алин сняла блузу и юбку, обнажив молочно-белое тело, усеянное веснушками. Ларош в это время, криво усмехаясь, потягивал коньяк.

— В другой раз меня не проведешь! — пробормотал он. — Я даже привязался к этому мелкому гаденышу! Проклятье! Сын! Я столько лет мечтал о сыне! И он вонзил мне нож в спину.

— А что он с вами сделал?

— Не твоего ума дело. Подними лучше юбки, моя прелестница! Ну почему вы, женщины, носите столько юбок?

— Потому что вы, мужчины, любите их задирать!

Она встала перед ним — руки голые, груди обнажены до самых сосков. Придерживая юбки одной рукой, она томно покачивалась, давая Ларошу рассмотреть ноги в черных чулках, перетянутые подвязками дородные ляжки.

Дыхание старика ускорилось, глаза заблестели, он похотливо ухмылялся. Это был его любимый момент — когда Алин вот-вот начнет порочную игру, которая разжигала в нем мужскую силу, ничуть не ослабевшую с возрастом. И они часто эту игру практиковали в тот период, когда молодая женщина была его признанной любовницей.

Алин, большая искусница по этой части, отошла на метр и изобразила на мордашке легкий испуг. Ларош встал с кресла и двинулся к ней своей неуверенной походкой.

— Нет, нет, сжальтесь! — забормотала женщина.

И быстренько встала так, чтобы, если упасть, то поперек кровати, что тут же и проделала, притворно хныча от страха. Он навис над нею, всматриваясь в лицо, прислушиваясь к тихим мольбам.

— Нет, мсье! Пощадите! Только не это! Я девственница!

Удовлетворенно хмыкнув, он резким движением развел ей ляжки. Алин отбивалась и извивалась, но так, чтобы продемонстрировать ему прореху в белых коленкоровых панталонах, застегнутую на несколько миниатюрных пуговок.

— Я сейчас закричу, мсье! — голосом умирающей проговорила она.

Ларош рухнул сверху, успев предварительно расстегнуть пижамные штаны. Одной рукой он закрыл ей рот, другой разорвал тонкую материю, под которой курчавились рыжие, мускусно пахнущие волосы. Тяжело дыша, он неумолимо, порывисто вонзился в горячее лоно Алин.

Она продолжала игру: взгляд испуганный, тело содрогается от отвращения перед происходящим и от ужаса. Но старый помещик ее уже не видел. Полузакрыв глаза, он наслаждался этим актом насилия, пусть и притворным, покряхтывая на каждом движении взад-вперед, стремительно набиравшими темп, властность и жестокость.

Алин уже по-настоящему постанывала от боли. По щекам у нее текли слезы, когда Ларош наконец снова на нее посмотрел. Похоже, она действительно мучилась или изображала мучение так правдоподобно, что, на пике возбуждения, он излил в нее свое семя с последним, мощным толчком.

С трудом переводя дыхание, он повалился на кровать с нею рядом. Тело его еще трепетало, душа — ликовала.

— Если понесешь, женюсь, шлюшка моя ненаглядная, — проговорил Ларош. — Посмотрим, как ему это понравится… Я ему устрою, когда вернется! Никакой доверенности на деньги, никакой ренты. А может, приказать этому болвану Алсиду пристрелить Районанта, коня, которого я ему подарил? Две пули — и готово!

Несмотря на только что перенесенную боль, Алин тут же возмечтала о скорой беременности. Она годами этого добивалась — стать в замке хозяйкой.

— Вы же любите лошадей, мсье! Вы этого не сделаете, — имела она неосторожность сказать.

— Да плевать я хотел на этих кляч! — взъярился Ларош. — Постарайся понять, дура: любовь не приносит ничего хорошего. Я обожал дочку, Катрин, плоть от моей плоти, и что? Она бросилась в объятия этой деревенщины Гийома! К Аделе в первые годы брака я испытывал чувства, это ведь была моя супруга… Но в постели она лежала не шевелясь, бревном. Я делал с ней что хотел и сколько хотел, но сына она мне родить так и не сподобилась. Зато смогла Мадлен, это дьявольское отродье!