Мари-Бернадетт Дюпюи – Сирота с Манхэттена. Огни Бродвея (страница 5)
Оставшись одна в ограниченном занавесками пространстве, отчего освещение получалось мягким, приглушенным, Элизабет сложила ладошки и стала молиться. Она взывала не к Богу, справедливому и доброму, а к таинственным силам, которые правят иным миром, столь же таинственным.
«О вы, по чьей воле я вижу пророческие сны, которые так часто меня пугают! Дайте мне силы вернуться однажды в Шаранту, на землю моих предков, и искупить преступления, совершенные этим нравственным уродом, отцом моей любимой мамочки! Она смогла от него спастись, я — нет. Но уничтожить меня он не сможет, я больше никогда не буду жертвой, клянусь!»
Перекреститься она не осмелилась, сознавая, что молитва не совсем христианского толка. Однако это не помешало Элизабет ощутить, как ее душу наполняет новая, прежде неизведанная сила. Только побывав в шаге от смерти, она смогла возродиться, после стольких горестей и испытаний.
Элизабет сидела у окна в своей спальне и смотрела на помолвочное колечко — сапфир в окружении бриллиантов, в оправе из серебра. Его подарил ей Ричард в октябре прошлого года. По этому случаю в замке Гервиль звучали смех и музыка, а сама она вальсировала в платье из розовой тафты, в свете огромной хрустальной люстры.
— И с дедом мы тоже танцевали, — едва слышно промолвила она.
Мысли ее вернулись к Жермен, робкой служанке с круглыми щечками и добрым, доверчивым взглядом. Молодая женщина тяжело вздохнула.
«По словам Бонни, это случилось в августе. А через несколько дней Ларош застал нас с Ричардом в Монтиньяке, в доме моих родителей. Я была полуголая, — с волнением вспоминала она. — Нет, не надо больше об этом думать! Надо забыть!»
Час назад они приехали из больницы Шаритэ. Этой ночью Элизабет хорошо выспалась, и ничего страшного ей не снилось. Бонни забрала ее на фиакре и, пока они ехали домой, сообщила с озабоченным видом, что Ричард не вернулся на улицу Мазарини ни вчера вечером, ни этим утром.
— Но все его вещи дома, и чемоданы тоже.
— Он вернется, Бонни. Хотя бы за одеждой и личными вещами.
Близился полдень, и Элизабет уже начала сомневаться в своих прогнозах, тревожиться. Что, если Ричард исполнил свою угрозу? Она представила, как он является к Гуго Ларошу ради торжества справедливости.
От этих мрачных мыслей ее отвлекла Бонни. Она вошла в комнату — в кухонном фартуке, с полотенцем в руке и натянутой улыбкой на кукольном личике.
— Моя крошка, обед готов! Ты такая бледная, надо тебя как следует подкормить.
— Мне кусок в горло не полезет, пока не узнаю, что с Ричардом. Где его носит?
Не мог же он уехать, не попрощавшись!
— Скажу больше: очень дурно с его стороны было вот так взять и уйти от тебя в больнице! — буркнула подруга.
— Может, сел на поезд, как грозился, и сейчас уже в Шаранте? Если он все расскажет дяде Пьеру и дедушке Туану, вместе они могут совершить непоправимое.
— Этого еще не хватало! Господь с тобой, Элизабет, ты меня пугаешь.
Женщины обменялись встревоженными взглядами. Запах гари вернул Бонни к реальности.
— Ну вот, мои говяжьи медальоны[6] сгорели! — всполошилась она и бросилась в кухню.
Элизабет посеменила за ней. Живот у нее все еще побаливал, но она этому только радовалась. Бонни жалобно причитала над дымящей чугунной сковородой:
— Вот беда! После всех этих тревог у меня ничего в голове не держится!
— Бонни, это такие мелочи! Лучше поговорим о другом. У вас уже был разговор с дядей Жаном?
— Да, вчера вечером.
— И как он отреагировал?
— Конечно разозлился, разволновался. И ночью я слышала, как он ворочается тут, в кухне, на своей постели. Я не выдержала и пришла к нему. Как могла, утешала. Мало-помалу он успокоился. Не бойся, Жан и словом не обмолвится о том, что с тобой случилось. Как ты хочешь, так и будет.
— Вот и хорошо! Спасибо, Бонни. Погоди-ка, кто-то поднимается по лестнице! Только бы это был Ричард!
Обе навострили ушки, затаили дыхание, но шаги оборвались не на их площадке, а этажом выше.
— Соседи, — вздохнула Элизабет. — Господи, где же Ричард?
Этим вопросом молодая женщина задавалась еще долго, до самых сумерек.
Лежа в кровати, она время от времени целовала свое помолвочное кольцо. И ждала, ждала, ждала…
— Я же его люблю, люблю по-настоящему! — шептала она. — И я его лишилась, как когда-то родителей, а потом — Жюстена.
Впервые за много месяцев Элизабет осмелилась вспомнить об этом юноше, замковом конюхе. Он уехал из дому, узнав, что мать, прислуга в доме Ларошей, зачала его от хозяина, то есть он, Жюстен, — побочный сын помещика, плод адюльтера, случившегося в чердачной каморке, каких в замке было множество.
Белокурые волосы, нежный взгляд черных глаз, ласковая улыбка, делавшая его совершенно неотразимым… Элизабет быстро достала из-под подушки маленького оловянного солдатика.
— Я берегла тебя все эти годы, — проговорила она.
За это время игрушка, солдат с барабаном, сильно потускнела, краски стерлись.
— Жюстен сказал, ты будешь меня защищать. Только ничего у тебя не получилось…
Внезапно Элизабет снова стало очень грустно, и она закрыла глаза. Когда-то она была влюблена в Жюстена и он ее тоже обожал.
— Разве мог ты перебороть судьбу? — продолжала она едва слышным шепотом. — И нам с Жюстеном пришлось расстаться. Не могла же я выйти за сводного брата собственной матери! Грустная ирония судьбы!
Она невольно затаила дыхание — на лестничной площадке разговаривали мужчины! Еще мгновение — и радостно, с облегчением вскрикнула Бонни, а потом и позвала ее:
— Элизабет! Они пришли! Жан привел Ричарда!
Молодая женщина встала, дрожа от радости. В комнате было сумрачно, и когда дверь распахнулась, в просвете вырисовался силуэт ее суженого.
— Лисбет, прости! Прости, милая! Я повел себя как дурак.
Он протянул к ней руки, и Элизабет бросилась к нему на шею. Они порывисто обнялись, не замечая ничего и никого вокруг.
Несколько минут спустя Бонни вернула их с небес на землю, пригласив всех к столу.
— Если тебе не трудно, принеси еду сюда на подносе, — попросила Элизабет. — Нам надо побыть вдвоем.
— Воркуйте, голубки! А я пока покормлю своего Жана, — шутливо отозвалась Бонни.
— Жан намного терпеливей и покладистей меня, — признал Ричард.
— Святая правда! Он принял мои условия, и мы поженимся уже в Нью-Йорке. Когда люди любят друг друга, время значения не имеет.
С этими словами Бонни вышла и закрыла за собой дверь. Элизабет зажгла керосиновую лампу, своим золотистым светом озарившую скромную обстановку комнаты.
— Где ты все это время был, Ричард? — спросила она наконец, присаживаясь на край кровати. — Я дома с самого утра, но весь вчерашний день в больнице я ждала, что ты вернешься. Понимаешь ли ты, как мне было тревожно? Я перебрала тысячу вариантов, один страшнее другого.
Американец уселся в единственное в комнате кресло, лицом к ней. Элизабет отметила про себя, что бежевый льняной костюм сильно измят, внизу штанин — пятна грязи. Ворот белой рубашки был расстегнут.
— Вид у меня непрезентабельный, знаю, — вынужден был признать он. — Шляпу я потерял, галстук забыл в каком-то бистро. Лисбет, мне правда очень жаль, что я так разозлился и ушел. Но, может, так было нужно, потому что сейчас я смотрю на ситуацию другими глазами. И я раскаялся, за что надо благодарить священника церкви Сен-Сюльпис.
— Ты, который так далек от религии? — изумилась молодая женщина.
— Так, как в детстве, я, конечно, в Бога не верю, но многие обращаются к Нему в минуты, когда помощи больше ждать не от кого. И вчера это был как раз такой случай. Я несколько часов бродил по городу, чтобы успокоиться, пока не понял, что стою на вокзале Аустерлиц и смотрю расписание поездов в Ангулем. Причину ты понимаешь?
— Конечно.
— Но я никуда не поехал. Я сильно перенервничал, я устал, и твое лицо стояло перед глазами. Такой я оставил тебя в больнице — бледную, несчастную. И тогда я вернулся к мосту Пон-Неф и понял, сколько тебе пришлось выстрадать после нашего отъезда из Гервиля. И заплакал, хотя это, как ты знаешь, со мной случается крайне редко.
— Ричард, ты весь дрожишь! Ты проголодался и устал, не надо больше разговоров! Ты со мной, и это самое главное.
— Нет, я хочу, чтобы ты знала все. Я уже шел по набережной домой, на улицу Мазарини, когда мне повстречалась женщина. Одета она была несколько странно, но в руках она несла твое желтое платье! Кажется, еще мокрое. С ней был парень лет пятнадцати, и у него были твои лаковые туфли. Я бросился к ним.
— Хвала Господу! Ты повстречал Лазара, моего спасителя! Ричард, я так рада, так рада! Ты, конечно же, возместил им потраченное на фиакр?
— Мы немного поговорили, на повышенных тонах, и я дал немного денег парню, в благодарность за его геройство. Эти лодочники — люди гордые. Слышала бы ты, как Иоланда Дюрье (она назвала свое имя) меня отчитывала! Я почувствовал себя ничтожеством, чтобы не сказать хуже.
Ричард умолк. Лицо у него было усталое, осунувшееся, глаза блестели от волнения. Но Элизабет он показался еще более красивым, чем обычно, — сейчас, когда всегдашняя невозмутимость и высокомерие дали трещину. В дверь постучала Бонни.
— Вот, принесла вам овощного супу и по порции омлета каждому! — объявила она. — Приятного аппетита!
Также на подносе оказался нарезанный хлеб и графин с водой и все, что было нужно из столовых приборов.