Мари-Бернадетт Дюпюи – Сирота с Манхэттена. Огни Бродвея (страница 29)

— Ма, не знаю, что на меня нашло. Я просто не смогла назвать перед ней имена этих невинных детей!

Мейбл подошла и ласково потрепала ее по плечу. А потом с уверенностью сказала:

— Сегодня я снова увиделась с той Скарлетт, которую люблю и ценю, — веселой, сердечной. И я готова простить некоторые недоразумения, даже если они меня напугали. Нужно прощать тем, кого мы любим, Элизабет. Так учил Господь!

— Бывают и непростительные поступки, ма!

— Ты, конечно, имеешь в виду своего ужасного деда?

— Да. Моего прощения он не дождется никогда! Он его не заслуживает. Аморальный, жестокий… Демон, а не человек!

При этих словах Мейбл вздрогнула. И тихо сказала:

— Скарлетт как-то назвала Гуго Лароша приспешником сатаны. Было страшно слышать… Лисбет, милая, будь со мной откровенна! Ты считаешь, что она нехороший человек? Временами Скарлетт говорит странные вещи…

— Я не могу узнать человека за час, — возразила Элизабет.

— Позволь с тобой не согласиться! — был на это ответ Мейбл. — На прошлой неделе, помнишь, вы с Эдвардом разговаривали об интуиции? Ты говорила, что чувствуешь такие вещи. И сразу поняла, что Джудит врет и нарочно меня запугивает. Значит, и о моей подруге Скарлетт у тебя уже есть мнение.

Элизабет в задумчивости сцепила руки на коленях. На фоне черного атласа, из которого было сшито траурное платье, они казались тонкими до прозрачности.

— Ответить на твой вопрос не так уж просто, ма. Я называю это интуицией, но как это описать? Одно я знаю точно: все началось во Франции, после нескольких недель пребывания в Гервиле. Я стала чувствовать, когда человек врет, когда боится или радуется. Мне это и нравилось, и несколько пугало. С тех пор эта моя способность только усиливалась, но мыслей я читать не умею — чего нет, того нет. Впечатления, пусть и очень яркие, — вот как бы я это определила.

— Когда Скарлетт взяла тебя за руку, тебе это было неприятно. Я видела твое замешательство и как ты побледнела.

— Ма, ты тоже все-все замечаешь! Стоило ей ко мне прикоснуться, как я подумала: это опасная женщина, которая не верит в Бога. Но, с другой стороны, я уверена, что миссис Тернер искренне тебя любит и никогда не сделает тебе ничего плохого.

— Ну, хоть что-то хорошее! — иронично отозвалась Мейбл. — Настолько опасная, что ты не захотела называть при ней имена своих подопечных?

— Не знаю, почему я так ответила. Понятия не имею. Но еще раз скажу: Скарлетт тебя любит, это правда. Ну вот, теперь ты все знаешь и, конечно же, отпустишь меня немного отдохнуть. Ма, прости, пожалуйста, но все эти светские беседы очень быстро меня утомляют. И мне совсем не хочется встречаться с Перл и Дорис Вулворт. На днях ты пригласила их к обеду, но, если это можно отложить, я была бы тебе очень признательна!

— Моя невестка огорчится! Ну и пусть! Важнее тебя, обожаемой моей доченьки, нет ничего!

— Спасибо, ма! Я очень стараюсь, чтобы мое горе вас не задевало, но иногда мне хочется закрыться в спальне и часами оплакивать Ричарда. Иногда я разговариваю с ним. Как если бы он, невидимый, был рядом. Вы с па так с ним и не познакомились, а он был умный, предприимчивый, очень решительный. Мы были женаты считаные дни, но до этого много времени проводили вместе, особенно после помолвки. Если б ты только знала, как мне его не хватает!

Преисполнившись сочувствия, Мейбл ее обняла и стала баюкать, легонько целуя в макушку.

— Ты права, дорогая, — кивнула она. — Нужно быть к тебе снисходительнее. Для нас с Эдвардом твой Ричард останется незнакомцем, однако он был частью твоей жизни, и ты его любила.

— Не я одна его оплакиваю, ма. Отец Ричарда совершенно раздавлен горем. Если б только ты видела! Когда мы с па были у него, мистер Джонсон старался сдерживаться, был даже холоден, но как только увидел вещи сына, разрыдался. Потом извинился, как если бы это было стыдно — плакать.

— Лисбет, не думай больше об этом! Умоляю, ты должна верить: однажды ты снова будешь счастлива. Ты молода, тебе всего девятнадцать лет. Не отчаивайся! Молодая женщина промолчала. Иная боль не утихает, и есть раны, которые не заживают никогда…

Жюстен тихонько толкнул входную дверь, зная, что она скрипит. Вошел, запер ее за собой на ключ. Мариетта спрыгнула с кровати, на которую прилегла, дожидаясь его.

— Ты почему так поздно? — спросила она. — Теперь у нас мало времени.

— Пришлось съездить на склад, кое-что уладить с управляющим. Туда я скакал галопом, чтобы поскорее добраться, а на обратном пути коня пришлось поберечь. Я завел его в конюшню. А этот павильон удобный… Даже можно тут жить! И Районанта[23] есть где поставить, и печка, чтобы согреться зимой, и мягкая постель.

За разговором Жюстен подошел к молодой женщине и спустил с ее плеч блузку, чтобы открылись груди, обтянутые нижней вышитой сорочкой из ситца.

— Лишь бы Коля не сунул сюда свой любопытный нос, — вздохнула Мариетта. — Деверь-то у меня не дурак!

— До этого мы виделись всего лишь раз, и если ты будешь осторожна, никто нас не застанет, — с уверенностью отвечал Жюстен, целуя ее в шею, и Мариетта, возбуждаясь, подалась ему навстречу.

— Мой прекрасный «господин», — прошептала она. — Ты теперь взаправду похож на хозяйского сына. И от тебя хорошо пахнет. Бертран — тот провонял хлевом!

— Мариетта, будь добра, не вспоминай мужа, когда мы наедине! По отношению к нему я поступаю дурно!

Она вырвалась, смеясь, ради удовольствия еще им полюбоваться. Жюстен уже три недели жил в замке. Гуго Ларош отвел ему комнату с видом на подъемный мост и лично съездил в Ангулем за качественной одеждой «для сына».

— Ты должен выглядеть достойно! — сказал он парню.

Так что теперь у Жюстена было два обычных костюма и один — для верховой езды, сапоги рыжей кожи, множество новеньких рубашек, редингот из коричневого драпа и шляпа с высокой тульей. Но подарок, который по-настоящему растопил его сердце, — это, конечно, Районант. Жеребец англоарабской породы с шерстью цвета жженой древесины.

— Красавец! Я буду беречь его как зеницу ока. Не знаю, как вас и благодарить, — сказал он Ларошу.

— Относись ко мне как к отцу, а мои прошлые грехи забудем! — отвечал растроганный помещик.

Мариетта лежала поперек кровати с задранными до пояса юбкой и подъюбником. Жюстен, ошалевший от удовольствия, водил по ее бедрам пальцем. Любовался белизной кожи, треугольником курчавых светлых волос между ног.

— Ты очень милый, — блаженно проговорила она. — Если б только можно было тут остаться! Если бы не малыш Альфонс, я бы, ей-богу, сбежала с фермы!

— Не говори так, Мариетта, иначе меня совесть замучит. Если б я не вернулся в Гервиль, ты бы не изменяла мужу.

— Короткая же у тебя память, Жюстен! — возмутилась молодая женщина. — Если б не ты, у меня бы не было ни су за душой и твой богомерзкий папаша тискал бы меня во всех закоулках замка!

— Лучше молчи! Противно думать, что он тебя принуждал, — отвечал Жюстен, глядя молодой женщине в лицо.

Он потянулся поцеловать ее в губы. Мариетта, смеясь, его оттолкнула.

— Мне пора, — вздохнула она. — Кстати, я уже говорила, что встретила на ярмарке в Монтиньяке Дюкена-старшего? Постояли, поговорили.

— О чем?

— Да о тебе! Старый мельник говорит, хорошо бы ты пришел в гости. Они недавно только узнали, что ты до сих пор в Гервиле.

— Интересно, откуда? — удивился Жюстен. — Ба! Люди не слепые и не глухие, кто-то из местных и рассказал.

Она передернула плечами и стала поправлять на себе одежду. Блуза и юбка на ней были розовые, атласные, и ткань красиво облегала пополневшие в связи с рождением ребенка груди.

— И о тебе говорили, и о твоей прекрасной Элизабет, — презрительно протянула Мариетта. — Печальная история, не хотелось тебе и рассказывать. Хотя ничего от этого не поменяется!

Жюстен спрыгнул с кровати, словно пружиной подброшенный. Сердце бешено стучало в груди.

— С Элизабет ничего не случилось? Мариетта, скажи!

Было отчего приревновать, и молодая женщина сердито вперилась в любовника:

— Выходит, овдовела твоя племянница! Ее мужа, американца, пока они плыли, смыло волной. Так было написано в письме, которое Дюкены получили от Жана. Он все и рассказал.

— Боже мой! Бедная Элизабет! — огорчился Жюстен, думая о жестокости судьбы. — Надо ей написать!

— Это уж как знаешь! — зло бросила Мариетта. — Я ухожу.

В понедельник встретимся, хозяин?

— Не злись, Мариетта! А даже если злишься, помалкивай. Я очень люблю Элизабет. Она — дочка моей сестры по отцу, Катрин. В гостиной в замке две ее фотографии. Катрин на них очень красивая, я был бы счастлив иметь такую сестру. Когда я родился, ей было уже девятнадцать, как Элизабет сейчас.

— Я пошутила, Жюстен. Подумаешь! — отвечала Мариетта, чуть кривя душой. — Просто я тебя люблю и ревную ко всем девушкам в округе. Пиши своей Элизабет, если хочешь.

— Не знаю… В том письме, что мне читал Антуан Дюкен, она просила передать мне, чтобы я держался от замка подальше. Может, она обидится, когда узнает, что я пошел на мировую с ее дедом.

Мариетта подобрала с пола соломенную шляпку, задумалась на мгновение, потом спросила:

— Жюстен, а «пойти на мировую» — это как?

— Поддерживать мирные отношения с тем, кто тебе враг или просто дрянной человек, если тебе так понятнее.

— С таким, как Ларош? Сколько мудреных слов ты знаешь! А ведь твоя мать, гадина, даже в школу тебя не пускала. Мы с Бертраном ходили год или два, но он читать так и не научился. А у меня получается, если постараться да водить пальцем по строчкам.