Мари-Бернадетт Дюпюи – Лики ревности (страница 15)
– Зильда и Адель верят в Бога, в отличие от тебя.
– Да, я давно перестала верить. Несчастья, когда им нет конца, убивают даже детские мечты. Может, Бог и существует, но он не такой добрый, как принято считать.
Жером услышал шорох удаляющихся шагов.
– Изора! Прости меня! Не убегай! – одумался юноша, но поздно.
Ответа не последовало. Девушка спускалась по склону – легкая, как перышко, – хотя на душе было невероятно тяжело – она ощущала себя униженной.
Глава 3
Блуждающие огоньки
Время шло к полуночи, но Изоре не спалось. Она убежала к себе сразу после ужина – скудной и скорой трапезы, состоявшей из овощного бульона и черствого хлеба, – и теперь отчаянно мерзла.
Завернувшись в одеяло, она ходила по комнате из конца в конец, чтобы хоть как-то согреться.
«Завтра Маро празднуют возвращение Тома, – вздыхала она. – Его продержали в лазарете три дня; доктора решили, что так для него будет лучше. Я не пойду. Ради чего? Не хочу смотреть, как он обнимает Йоланту, и слушать, как вся семья радуется скорой свадьбе. Да и отец наверняка не позволит. Он порвал письмо мадам Маро, которая не поленилась написать приглашение и отправить по почте. Должно быть, она недоумевает, почему я не показываюсь в поселке, – вот и прислала письмо».
Отзывчивость – добродетель, которую встретишь нечасто. Изора была в этом абсолютно уверена. Но она подразумевала настоящую доброту, а не жалостливую снисходительность, которой руководствовалась графиня де Ренье, готовая в любую минуту напомнить о своей щедрости и толерантности, а взамен потребовать покорности и преданности.
Изора с малых лет видела так мало добра, что люди, способные протянуть руку помощи, уже представлялись ей ангелами. И как бы она ни отговаривалась, что не верит в Бога, сердечность некоторых ближних поражала, пробуждая детскую веру в лучшее. И среди земных ангелов Тома занимал первое место. Как она может разочаровать того, кто всегда ее защищал и был с ней неизменно нежен? «Будь что будет, но я все-таки пойду на праздник!» – внезапно решила она.
В доме стояла глубокая тишина. Бастьен и Люсьена Мийе ложились очень рано. Между их спальней и комнатой Изоры находилось еще одно помещение, куда сносили ненужную мебель, сундуки с бельем и прочий хлам, которым не хотели загромождать первый этаж.
Сегодня днем Изора слышала, как мать заходила в смежную комнату – якобы за старыми сабо. И, как обычно, закрыла за собой дверь на два поворота ключа. «Наверное, боится, что я что-нибудь украду. Кто еще может зайти туда, кроме меня?» – горько усмехнулась она.
На территории фермы Мийе разгорелась новая война – война между родными людьми, которым полагалось любить друг друга или хотя бы как-то мириться. Хватило одного вопроса, заданного Изорой в воскресенье перед ужином, чтобы привычная атмосфера в доме переменилась и из зловещей стала по-настоящему грозовой.
– Вы уже знаете, что брат моего деда, Филипп, погиб в шахте во время последнего обвала? – холодно обронила девушка.
– Какой еще брат, глупая ты девчонка? – окрысился Бастьен Мийе.
Люсьена испуганно захлопала глазами и несколько раз перекрестилась:
– Изора, лучше бы тебе помолчать!
– Мало ли каких бредней можно наслушаться в поселке чернолицых! – с головой выдал себя отец.
– Например, услышать правду, – отрезала Изора. – Онорина Маро все мне рассказала. Так почему вы делаете вид, что не знали Филиппа Мийе? У него еще было прозвище – Шов-Сури.
– Еще одно слово об этом поганце, и вылетишь из дома вместе со своим чемоданом! – пригрозил мужчина. – Ты хорошо меня поняла, мерзавка? Уберешься, и больше ноги твоей здесь не будет! Еще одно слово!
Изоре пришлось подчиниться. Посредством наказаний отец приучил ее к послушанию. С восьми лет она терпела от него побои – палкой по ногам ниже колена – и оплеухи. Если он и вправду ее выгонит – куда деваться? Графиня де Ренье, может, и согласится приютить, но мадам напоминала Изоре хищную птицу, чьи холеные коготки могут схватить добычу и больше не выпустить. «Гувернантка в шато
Верная своей привычке, Изора подошла к окну. Она никогда не закрывала ставни, чтобы не упустить ни единой частички света даже ночью. Абсолютная темнота ее страшила, особенно после того, как Тома рассказал, до какой степени гнетущим может быть мрак подземелья. Один раз, еще до взрыва газа и обвала, случившегося в прошлый четверг, он уже побывал в подобной ситуации, и тогда его лампу тоже разбило падающими сверху камнями.
– И зачем он только выбрал такую опасную профессию? – тихо пробормотала она, прижимаясь носом к оконному стеклу.
Изора предалась мечтам: не было ни войны, ни польских эмигрантов; они с Тома женятся и приходят жить на ферму, откуда чудесным образом испаряется бессердечный Бастьен Мийе; они живут счастливо и выращивают лошадей – великолепных животных, ни одно из которых никогда не будет продано горнорудной компании.
– А это что такое? – прошептала она, неожиданно отвлекаясь от своих фантазий.
Ее окно выходило во двор, и до этой секунды там было так темно, что даже хозяйственные постройки терялись во мраке. Дождь прекратился, но небо днем и ночью упрямо пряталось за тучами, и все вокруг накрывал неестественно густой туман.
Однако Изора была уверена, что видела только что танцующий желтый огонек невысоко над землей. Внезапно возникло еще одно пятнышко света, погасло и появилось снова, только немного дальше.
– Блуждающие огоньки, – прошелестела одними губами девушка, и сердце сжалось от суеверного страха.
Здесь, в сельской местности, многие верили, что блуждающие огоньки – мятущиеся души детей, умерших в младенчестве. Хотя имелось и другое объяснение: такие огоньки – верный знак, что поблизости бродят злые духи и ищут, кого бы околдовать.
– Неужели нам грозит несчастье? – испуганно выдохнула Изора. – Мои братья умерли… Может, следующая жертва – я?
Чтобы унять дрожь, она запахнула на груди одеяло. Секунда – девушка закрыла глаза и тут же открыла. Огоньки не исчезли – теперь они, похожие на двух маленьких обезумевших зверьков, устроили пляску вдоль сарая с сеном. Изора смотрела на дикий огненный танец и не могла оторваться. Во рту у нее пересохло, сердце заполонил священный ужас. В этих краях хватало болот, и детям было строго приказано не приближаться к ним в темноте, а если появятся блуждающие огоньки – бежать домой без оглядки.
Изора хотела уже отойти от окна, чтобы не видеть тревожных огней, но не смогла сдвинуться с места – ноги словно прилипли к полу. И вдруг на двор снова упала темнота – густая и почти столь же пугающая, а потом огоньки показались уже возле выгона для лошадей.
Теперь они словно впали в неистовство – то поднимались, то опускались. Пес, который до этого молчал, затряс цепью и подал голос.
– Господи, должно случиться что-то ужасное!
Изора бросилась на кровать и зарылась с головой в одеяла. Подушка показалась ледяной, но груда ткани и пуха была пусть плохоньким, но убежищем, где можно укрыться от ребяческих страхов. Изора, которая бравировала тем, что ни во что не верит, принялась молиться Пресвятой Деве. Скоро слова молитвы перешли в стоны, из которых мало-помалу сложилось имя: «Тома, Тома, Тома…» Обнять его, прижаться лбом к теплой шее – и было бы не так страшно.
– Я не хочу быть одна всю свою жизнь! – проговорила она, пытаясь унять боль в сердце.
И снова вернулись навязчивые мысли о Тома, отодвинув на второй план таинственные блуждающие огоньки. Она представила себе Йоланту в белом платье, идущую по центральному проходу церкви под руку с отцом, Станисласом Амброжи. Кто-нибудь сыграет на фисгармонии… Цветов будет мало, они в такое время года – редкость. Она, ее соперница, будет торжествовать – и все благодаря ребенку, которого носит под сердцем.
– Только не это! Нет-нет! – стуча зубами, бормотала Изора. – Рожать ему детей должна я, его Изолина!
Мучимая болезненным гневом, она стала перебирать в уме способы избавиться от Йоланты. Через время, ужаснувшись тому, что напридумывала столько неслыханных преступлений, Изора устыдилась своих мыслей и стала терзаться раскаянием. Тома будет страдать больше всех, если потеряет любимую жену, избранницу сердца и плоти, а вместе с ней – и ребенка, которого, вне всяких сомнений, он уже нежно любит.
– Прости меня, о всемогущий Господь, за то, что я такая злая, такая жестокая! По правде говоря, мне этого совсем не хотелось. Умоляю, не обращай внимания на мои ужасные черные мысли! – едва слышно раскаивалась девушка.
Однако забыть картины воображаемого насилия, заполонившие разум, оказалось непросто. «Отныне у меня нет права осуждать убийц! – сделала вывод Изора. – Возможно, тот, кто убил бригадира, ненавидел его. Если задуматься, как много мы знаем об окружающих? Что, если бригадир спал с его женой или изнасиловал дочку? Сама я никогда не стану убийцей, клянусь, Господи, никогда! Я даже буду добра к Йоланте, совсем как мадам Маро!»
Теперь Изоре стало жарко, слишком жарко. Она зашевелилась и высунула нос из своего «гнезда». Из коридора доносился мерный рокот. Она поморщилась – знакомые звуки отцовского храпа.
– Храпи в свое удовольствие, скотина, эксплуататор! – произнесла она довольно громко. – Спи спокойно, в то время как твой дядя уже начал гнить в гробу! Я все равно схожу на могилу к этому несчастному и поговорю с ним. А весной нарву для него нарциссов!