Мари-Бернадетт Дюпюи – Ангелочек. Дыхание утренней зари (страница 74)
– Здесь нам намного лучше, чем было в тюрьме в Сен-Жироне, – негромко сказала она. – Через окошко видно небо, и пол чистый. Мы с Розеттой стараемся не падать духом. Это Божье чудо, что она получила письмо от жениха, я уже начала о ней беспокоиться. Еще немного – и Розетта совсем потеряла бы вкус к жизни.
– Любовь творит чудеса, это давно известно, племянница. Но и мне пришлось потратить немало слов, наставляя этого желторотика на путь истинный!
– Так вы с Виктором виделись и говорили? Теперь понятно…
– Он явился к нам на улицу Мобек.
Последнюю фразу Жан Бонзон произнес шепотом. Анжелина не задумывалась о побеге всерьез, и все же слова дяди ее подбодрили. Перед ней словно бы открылась новая, невидимая прежде возможность.
– Счастье, что этот треклятый суд состоится скоро, – добавил он громко. – После оглашения приговора мне придется наведаться домой. Соскучился по родным горам, а по нашему отпрыску Бруно и Албани – еще больше. За двадцать пять лет брака мы не расставались больше чем на пару дней. А стоит вспомнить на ночь глядя, что овцы остались под присмотром твоего папаши-сапожника, так я заснуть не могу! Приеду, а он им шерсть состриг вместе с ушами! Я совсем забыл, что сейчас – время стрижки.
На этот раз Анжелина засмеялась и покачала головой:
– Папа не такой уж неумеха! Если он чего-то не знает, спросит совета у тети Албани. Но, если нужно, ты можешь уехать в Ансену хоть сегодня. Тебе же не придется свидетельствовать на суде.
– Нет, я дождусь пятницы. Твой аристо мечется по дому, как тигр в клетке. Я развлекаю его глупыми разговорами, и, глядишь, нам обоим спокойнее становится. Перед тобой он держит марку, но на самом деле настроение у него мерзкое. И в лошадях он ничего не смыслит! У твоей Бланки камешек застрял под подковой, так он решил, что она охромела. И дам тоже кто-то должен развлекать! Вчера мы ужинали у твоей мадемуазель Жерсанды, как вы ее называете. Стол, конечно, был знатный! Октавия все подкладывала мне добавки. Она строит мне глазки, чтобы ты знала! Если бы не моя лучшая на свете жена, я бы с ней полюбезничал…
– Дядя Жан, я так обрадовалась, увидев тебя! Но, честно сказать, и испугалась тоже. Думала, ты станешь меня ругать, а ты, наоборот, со мной шутишь! Господи, как бы мне хотелось увидеть вас всех за одним столом! Потомок катаров Жан Бонзон ужинает у протестантки Жерсанды де Беснак! Хотя, если подумать, у вас много общего.
– Скажешь тоже! Что у нас общего?
– Стремление к независимости, свободомыслие и доброта.
– Это правда, – согласился горец с мягкой улыбкой. – Теперь, племянница, поговорим о серьезных вещах. По моему мнению, твой аристо совершил большую ошибку – не назвал матери дату, на которую назначен суд. Она до сих пор думает, что это будет не раньше, чем через две недели. Планируется, что в среду они уедут на поезде в Лозер. Я считаю, что это глупость. Для них было бы лучше остаться и узнать, какой вам с Розеттой вынесли приговор. Сначала я сам думал, что будет лучше как можно скорее отправить их из города. Но народный гнев поутих, и с отъездом можно было бы повременить. Сегодня еще раз поговорю об этом с твоим мужем!
– Что ты имел в виду, когда говорил о народном гневе?
Жан рассказал ей об испачканных кровью воротах, о позорящих ее имя надписях, разбитых окнах диспансера, принесенной в жертву овечке, показном равнодушии торговцев по отношению к Октавии, протухших яйцах под дверью у Жерсанды и других неприятностях.
– Святые Небеса! Почему Луиджи скрыл от меня все эти ужасы?
– Не хотел тебя расстраивать.
– Лучше бы я знала, дядюшка! Я не думала, что горожане успели так яростно меня возненавидеть.
– Что ж, теперь ты знаешь, племянница. Не теряй веру, и пусть она будет так же крепка, как вера тех, кто предпочел костер отречению!
В звучном голосе горца Анжелине слышался рокот горной реки, струящейся меж камней.
– Я постараюсь, дядя Жан. Но охранник уже звенит ключами! Время свидания истекло. Господи, как же быстро! Поцелуй моего сыночка!
– Только мужа целовать не проси! Дам – сколько угодно, но мужчин – ни за что!
Он засмеялся, но на душе у него скребли кошки. Горько было оставлять Анжелину за решеткой – бледную, с тусклыми волосами и посеревшими губами. И только ее прекрасные глаза не утратили своего аметистового блеска.
– До скорой встречи, моя крошка!
Анжелина смотрела на маленький квадрат окошка – зарешеченного, без стекол, – который они с Розеттой называли «наш кусочек неба». Облака часто меняли цвет, из сиренево-розовых становясь оранжевыми с золотыми искрами, а потом – лавандово-голубыми, как в этот теплый июньский полдень.
Она встала и приблизилась к крошечному окошку, сквозь которое по воле ветра в камеру проникала то жара, то рассветная прохлада вперемешку с ароматами свежескошенного сена или цветущих садов, если только это не был крепкий запах овец, которых пригнали к фонтану на площади на водопой. С наступлением ночи арестантки упивались тонким благоуханием кустов шиповника, посаженных в саду канониками много десятилетий тому назад.
Чтобы унять тревогу, Анжелина положила ладони на свой округлившийся живот. «Бедный мой
Ребенок ответил на легкое движение ее пальцев.
– Да, ты тут, ты по-своему напоминаешь мне об этом, – прошептала она со счастливой улыбкой на устах. – Сегодня к нам приходили твой папа и адвокат, мэтр Ривьер. Нам разрешают разговаривать не больше четверти часа, иногда – двадцать минут. Боже, как же это мало!
Розетта слушала, сидя на узкой лавке, на которой им приходилось спать вдвоем.
– Энджи, адвокат сказал тебе, что меня не отправят в Гвиану? – спросила она уже в третий раз. – Быть в тюрьме, тут, с тобой, – это я переживу, но, если меня отправят за море, я точно умру!
– Розетта, мэтр Ривьер заверил меня, что этого не будет. Новый судья сразу же снял обвинения, так поспешно выдвинутые в самом начале следствия судьей Пенсоном. Ничего не бойся, сестричка! Мне не терпится выступить на суде, где я смогу привести свои доводы. И, поверь, никто не помешает мне высказать все, что у меня на сердце!
– Мадемуазель Жерсанда и Октавия на суд не придут? – с тревогой спросила девушка. – Это точно?
– Луиджи дал тебе слово. Но раньше следующей недели они из города не уедут. Если приговор будет жестоким, придется сказать Анри, что он еще долго не увидится с крестной, что она уехала далеко-далеко, и его Озетта тоже. Я не допущу, чтобы мой
К величайшему изумлению Анжелины, пожилой охранник снова пришел, чтобы сопроводить ее в комнату свиданий. Она подумала, что свекровь все же решилась проведать ее, но ошиблась: по ту сторону металлической решетки ее дожидался Гильем.
– Ты? – удивилась она.
– Здравствуй, Анжелина. Да, это я. Перед тем как передать дело, Пенсон подписал для меня разрешение тебя навещать. Боже, какая же ты бледная! Как ты?
– Хорошо. Мне все время хочется есть, но это нормально в моем состоянии. Худшее – это скука. В бездействии время тянется очень долго, а нам тут не разрешают ни читать, ни заниматься рукоделием. Зато санитарные условия намного лучше, чем в тюрьме в Сен-Жироне.
– Я тебе искренне сочувствую. Ты получила мое письмо?
Он пожирал ее глазами, стиснув пальцы на колесах своего инвалидного кресла. Она отметила про себя, что Гильем надел костюм-тройку, побрился и причесал волосы. Что-то в нем переменилось, однако Анжелина не смогла бы сказать, что именно.
– Очень мило с твоей стороны – прийти меня повидать, – сказала она. – Ты выглядишь лучше, чем при нашей последней встрече.
– Твой муж, человек экстравагантный и непредсказуемый, сделал мне прекрасный подарок, и у меня словно прибавилось сил. Теперь я каждое утро сам прогуливаюсь в кабриолете, меньше курю гашиша и ежедневно выделяю время для занятий живописью. Я пришел к мысли, что можно управлять своей жизнью, даже если ты калека. Правлю же я лошадью, запряженной в экипаж!
Анжелина присела на скамью, чтобы их лица оказались на одном уровне.
– Так какой подарок преподнес тебе Луиджи? – спросила она с беспокойством.
– Прошу, не надо его упрекать! Он представил меня Анри и сказал, что я – его родной отец. И наш сын назвал меня «мсье мой отец»! Если бы ты знала, какое это было для меня счастье! Настоящая благодать! Мы с ним немного поболтали. Анри – очень развитый мальчик. Он говорит и рассуждает, как шестилетка!
По лицу Анжелины заструились слезы. Она не могла понять, вызваны они гневом или радостью.
– Я смотрю, каждый делает что хочет, пока я в тюрьме! Луиджи поступил опрометчиво. Анри слишком маленький. Можно было еще немного подождать.
– Анжелина, Анри не выглядел ни растерянным, ни смущенным. Он все равно через год или два понял бы, что Жерсанда, его так называемая мать, слишком стара, чтобы произвести его на свет. Это к лучшему, что он знает, кем приходится ему Луиджи, ведь тому придется заботиться и о нем, и о малыше, который скоро у вас родится.