Мари-Бернадетт Дюпюи – Ангелочек. Дыхание утренней зари (страница 62)
Жерсанда хмыкнула, выражая свое неудовольствие, сжала запястье сына и жалобным тоном попросила:
– Обязательно ли мне присутствовать при этом сведении счетов? Прошу, мой сын, проводи меня домой, на улицу Нобль!
Дядюшка Жан усмехнулся.
– Я сказала что-то смешное? – холодно поинтересовалась пожилая дама.
– Вы нарочно выбирали название улицы[25], прежде чем на ней поселиться, или это случайность? – спросил горец. – Хотя ваш отпрыск, этот аристо, мне очень даже симпатичен!
– Дядюшка Жан, не подтрунивайте над моей матерью! – попросил Луиджи.
– Это шутка! Мадам де Беснак, поверьте, я отношусь к вам с огромным почтением. Моя племянница стольким вам обязана! Мы с Анжелиной редко видимся, но каждый раз она рассказывает о вас, и я прекрасно знаю, как много вы для нее сделали. Вы позволили ей пользоваться своей библиотекой, дали образование, какого она не получила бы в обычной коммунальной школе, опекали и поддерживали ее на протяжении многих лет. Что бы там ни говорил наш ворчун Огюстен, вы совершили благо, усыновив малыша Анри. Если бы не вы, он стал бы несчастным сиротой, потому что родной дед не желал его знать!
–
Жан Бонзон, который за все это время так и не присел, крепкой рукой усадил зятя обратно.
– Потерпи еще пару минут, благонравный спаситель башмаков! Целую ночь я думал, как нам быть. И понял одно: ваши неприятности только начинаются. После суда, даже если для Анжелины все кончится благополучно, она не сможет практиковать ни в Арьеже, ни где-либо еще. Поэтому мой вам совет: уезжайте! Вы своими глазами видели, что вандалы сделали с диспансером. Ворота были размалеваны кровью и оскорблениями. Я зарыл овечку, которая послужила им банкой красной краски. Нужно подумать и об Анри. Рано или поздно он услышит что-нибудь гадкое на улице или в школе. И вам, мадам де Беснак, спокойно жить в городе теперь не дадут. У Анжелины были основания сделать то, что она сделала. Я понимаю ее и восхищаюсь ее решимостью, хотя даже в своей семье ее осуждают и порицают. Не пытайтесь это отрицать, я знаю, что говорю. Вот что я вам предлагаю. Ты, Огюстен, собираешь самое необходимое, и вы с супругой перебираетесь к нам в Ансену. Я останусь здесь до суда, а вы составите компанию моей жене. В мое отсутствие Албани придется туго, ты ей поможешь. А вам, мадам Жермена, думаю, понравится возиться с маленьким Бруно. Ему восемь месяцев, и он нуждается в постоянном присмотре. У нас, на хуторе в горах, вам не придется закрывать ставни и от всех прятаться. Чистый воздух, простор и улыбки Албани – лучшее средство от всех забот!
– Но… но… – забормотал сапожник.
– Мы не лошади, зять, выражайся яснее! – усмехнулся Бонзон.
–
Октавия перекрестилась, опасаясь, как бы мужчины не сошлись в рукопашной. Но ничего подобного не произошло. Жан и Огюстен засмеялись, а потом последний вдруг всхлипнул и спросил:
– А если меня вызовут давать показания? По правде говоря, я бы с радостью уехал, пока злость не сорвали на нас. Что скажешь, Жермена?
– Я поеду с тобой! Мне это будет в радость – помогать вашей супруге. У меня самой никогда не было детей.
– Решено! – обрадовался горец. – Мои знания о нашей системе правосудия скудны, но, насколько мне известно, члены семьи обвиняемого свидетельские показания не дают. На этом основании мы с Луиджи решили, что и вам, мадам де Беснак, будет лучше уехать в Лозер, на земли ваших предков, и прихватить с собой Октавию, Анри и юную аннамитку, вашу протеже. Это прекрасно – помогать тем, кто попал в беду, и я благодарен вам, что вы поддержали Анжелину в ее борьбе против тирании и несправедливости. Девушку из Азии, проданную в рабство, держали взаперти в Сали-дю-Сала! Кто мог представить, что такое возможно?
– А это еще что за история? – спросил отец Анжелины.
– Чаще разговаривай с зятем! Тогда бы ты знал, что Анжелина – достойная дочь своей матери. Могу вас заверить: моя сестра всегда как могла пыталась побороть невежество, нищету, облегчить людям страдания, которым подвергают себе подобных некоторые представители рода человеческого! И моя сестра сделала бы Розетте аборт во имя любви к ближнему, чтобы спасти девочке жизнь!
Жерсанда несколько оживилась, слушая речи Жана Бонзона. Чем дольше она за ним наблюдала, тем больше она, отдавая должное его энергичности и природной красоте, ассоциировала его с Анжелиной, которая отличалась таким же врожденным свободолюбием и самостоятельностью суждений.
– Луиджи, дитя мое, по-твоему, нам следует уехать? – спросила она. – Но нам с Октавией будет так грустно и одиноко без тебя, Анжелины и Розетты! И как мы будем управляться, имея на руках юную мать с младенцем и четырехлетнего шалуна?
– Судья Пенсон, с которым я встречался сегодня утром, сказал, что процесс начнется недели через две, но, кто знает, не отсрочат ли его. Мне будет спокойнее, если вы уедете из города.
– А если Анжелину и Розетту приговорят к тюремному заключению на месяцы или даже на годы? – спросила Октавия. – Это будет ужасно! Нельзя допустить, чтобы ваш ребенок появился на свет в тюрьме!
– Об этом не беспокойтесь, милая дама! – повернулся к ней Жан Бонзон. – Если приговор будет жестоким, ничто не помешает мне похитить мою племянницу и ее подругу, которая и так натерпелась в этой жизни. У меня есть верные друзья в горах, да и Луиджи будет рядом. Аристо, я правду говорю?
– Конечно!
– И вы все окажетесь за решеткой! – воздела руки к небу Жерсанда. – И что тогда будет с нами? И с Анри?
– Мы должны надеяться на лучшее, матушка, – сказал ей Луиджи. – Леонора Лезаж, любовница судьи, говорит, что сделала все что могла, чтобы смягчить судью.
– В таком случае я хочу присутствовать на процессе!
– Нет, матушка. Это мы тоже обсуждали. Подумай о Розетте! Ей придется рассказывать о пережитом перед публикой. Она уже впала в уныние, винит себя в том, что из-за нее Анжелина в тюрьме. Ей будет еще тяжелее выступать на суде, если она увидит в зале людей, которых любит и уважает. Кстати, я опасаюсь, что Пикемали могут проявить себя не с лучшей стороны, – если не Виктор, то его родители.
– Виктор, поклонник нашей крошки? – Октавия, польщенная обращением «милая дама», которым ее удостоит Жан Бонзон, вздохнула. – Он хороший парень. Может, он отнесется с пониманием…
– Думаю, юный Виктор способен верно судить о происходящем, но его семья – точно нет! – заявил бывший странник. – Розетте хватило смелости рассказать ему о пережитом, но, насколько я понял с его слов, о последствиях изнасилования она умолчала.
– Я сделаю так, как ты скажешь, мой сын! – сказала Жерсанда.
В глубине души она обрадовалась возможности снова оказаться в маленьком замке, где родилась и выросла. Там, не будучи свидетельницей нездорового оживления, вызванного арестом ее дорогой Энджи, она сможет отдыхать и молиться, ожидая, когда этот кошмар закончится.
– Мудрое решение, мадам! – сказал горец. – А теперь выпьем сидра! Я проголодался, а этот пирог такой румяный!
Он присел на край скамейки возле Октавии, которая подвинулась, освобождая ему место. Беседа продолжилась, но в более спокойном тоне. Каждый думал о своем, и у каждого было ощущение, что перевернулась очередная страница его жизни. В весеннем воздухе пахло приключениями и переменами.
«Я буду жить в маленьком доме в горах! Подумать только! А ведь я почти не выезжала из Сен-Лизье!» – рассуждала Жермена.
Она уже представляла себя сидящей у очага с восьмимесячным малышом на коленях. Он, конечно же, будет ей улыбаться, показывая свои крошечные зубки. С каким удовольствием она, не имеющая своих детей, станет целовать его шелковистые волосики и болтать с Албани, которую, со слов Анжелины, представляла себе женщиной скромной, сдержанной и добросердечной.
«Мне это пойдет на пользу: буду ворочать сено на лугу, ходить в лес по грибы и любоваться вершинами гор, сверкающими на солнце! – размышлял ее супруг-сапожник. – Мы с Адриеной ездили к ней на родину вскоре после свадьбы. Мне там понравилось. Я бы даже там поселился, если бы было больше соседей, чтобы я мог починять им обувь».
Что до Октавии, то у нее сжималось сердце при мысли, что они так скоро расстанутся с Жаном Бонзоном. Ее нежные чувства расцвели снова, стоило ему появиться на пороге. Но как дама благоразумная она заставит себя не думать о мужчине, который женат и обожает свою супругу. «Хотела бы я иметь такого мужа! Красивый, умный, все его слушают! Одно утешение: в Лозере я снова увижусь с Этьеном. Он мне тоже очень нравится. И он пишет мне такие нежные письма…» – думала она. Пухлые губы ее сложились в улыбку, когда она представила себя под руку с учителем, за которого в юности могла выйти замуж. Да, они оба немолоды, время страстей прошло. Однако они вполне могут скрасить друг другу существование, не так ли?
Вечером, с наступлением темноты, Луиджи наконец смог задать Жану Бонзону мучивший его вопрос. В скромном жилище на улице Мобек снова стало тихо. Мужчины присели у очага, над которым тушилось рагу.
– Пока ты провожал мать и Октавию, я приготовил тебе угощение «а ля Албани», – сказал горец. – Сало с мясной прослойкой, морковь, лук, немного красного вина…