Мари Бенедикт – Одна в мужской компании (страница 8)
— Но одно дело евреи из Восточной Европы, которые здесь живут каких-нибудь пару лет, а другое мы.
Папин голос прозвучал резко.
— От того, что я не ношу ермолку и мы не празднуем Дни Трепета, мы не перестаем быть евреями, особенно в глазах окружающих. Да что говорить — мы живем не где-нибудь, а в Дёблинге, где есть своя синагога и почти все четыре тысячи жителей — евреи. И я, и твоя мать — мы оба выросли в еврейских семьях. Если все эти головорезы, что разгуливают с этими чертовыми свастиками, разойдутся по-настоящему, Дёблинг наверняка станет для них мишенью. И его жители.
— Ну нет, папа. Только не Дёблинг.
Это было почти смешно. Неужели кому-то может прийти в голову разрушить наш тихий живописный район?
Папин резкий тон смягчился, сделался грустным.
— На евреев нападают все чаще, Хеди, хоть об этом и не говорят открыто. В газеты попадают только самые жестокие и демонстративные атаки, вроде разгрома молельной в кафе «Шперльхоф» в прошлом году, которые правительство не в силах замять. В еврейских районах, заселенных ортодоксальными общинами, вроде Леопольдштадта, то и дело появляются антисемитские лозунги и происходят столкновения. Напряжение растет, и если Гитлер дотянет свои руки до Австрии, то помогай нам Бог.
Я была не в силах вымолвить ни слова. До сих пор мы с папой говорили о нашем еврействе только один-единственный раз. Воспоминание об этом разговоре всплыло в памяти так живо и отчетливо, словно я опять перенеслась в тот день. Мне было, наверное, лет восемь, и я уже несколько часов сидела под папиным письменным столом, репетируя с куклами танцевальный номер. Я обожала устраивать театр в этом темном уединенном местечке — под украшенным затейливой резьбой секретером. Вдруг я вспомнила, что мамы, которая всегда была рядом, готовая появиться из-за угла в любой момент, особенно когда мне этого не хотелось, сегодня весь день не было видно. Вместо того чтобы обрадоваться неожиданной свободе от ежедневного распорядка — свободе, благодаря которой мне и было позволено так долго играть, — я до смерти перепугалась. А вдруг с ней случилось что-то страшное?
Я выскочила из кабинета и увидела папу — он сидел у камина в гостиной и с весьма довольным видом попыхивал трубкой. Его спокойствие неприятно резануло меня. Почему он не беспокоится?
— Где она? — завопила я с порога.
Он поднял от газеты встревоженные глаза.
— В чем дело, Хеди? Кто — она?
— Как кто? Мама! Она куда-то пропала.
— А-а-а. Не волнуйся. Она пошла на шиву в дом родителей фрау Штайн.
Я знала, что у фрау Штайн, жившей через три дома от нас, недавно умер отец, но что значит «пошла на шиву»? Это было похоже на слово из какого-то экзотического наречия.
— Как это? — спросила я и сморщила нос в «неприличной», как сказала бы мама, гримасе. Но ее рядом не было, а папа никогда не ругал меня из-за такой ерунды.
— Когда умирает еврей, семья устраивает по нему траур — принимает в его доме гостей с соболезнованиями. Это и есть шива.
— Значит, Штайны — евреи?
Это слово я изредка слышала от родителей, но не знала толком, что оно значит. Я понимала только, что все люди делятся на две части — евреев и не евреев. Когда я произносила это слово вслух, то чувствовала себя совсем взрослой.
В ответ на мой вопрос папа приподнял брови, и глаза у него как-то незнакомо округлились. Это было похоже на удивление, но я никогда не видела, чтобы мой вечно невозмутимый папа чему-то удивлялся.
— Да, Хеди. Они евреи. И мы тоже.
Я хотела спросить еще что-то о том, что это значит — быть евреем, — но тут хлопнула входная дверь. Из прихожей донесся знакомый стук маминых каблуков, и мы с папой переглянулись. Время вопросов вышло. С этого момента я знала, к какой категории относится наша семья, но совсем не понимала, что подразумевает для нас принадлежность к ней.
Нынешний, второй по счету разговор с папой о нашем еврействе стал первым подробным обсуждением этой темы, и хотя за эти годы я и приобрела кое-какие приблизительные познания об иудаизме, его слова привели меня в ужас. До сих пор, когда я читала в газетах обо всех этих актах насилия, мне казалось, что они направлены против каких-то совсем других евреев, что наследие моих предков, от которого я так далека, никак меня с ними не связывает. Теперь я уже не была в этом уверена.
— Нам есть чего бояться, папа?
Должно быть, страх отразился у меня на лице: он тут же взял меня за руки и стал успокаивать.
— Я слишком уж разоткровенничался о своих тревогах, Хеди. Во что выльется эта смута, никто не знает. Но если кто-то и сможет тебя защитить, так это Фридрих Мандль. Может быть, рядом с ним тебе будет спокойно в эти неспокойные времена.
Глава девятая
Вечер казался ярким, словно отполированным до блеска. Наш столик был расположен идеально: в самом центре зала, и мы неизбежно привлекали всеобщее внимание. Мягкий свет от массивных, обвитых серебряным узором канделябров в форме древесных ветвей заливал зал. Наши лица сияли в мерцающем свете свечей. В их теплых отблесках хрустальные бокалы сверкали ярче, а столовое серебро искрилось всеми своими зеркальными гранями. В центре стола стояла фарфоровая ваза, а в ней букет роз всех тех оттенков, какие только приносили за это время посыльные в мою гримерную. Стебли были подрезаны опытной рукой — так, чтобы все цветы были идеальной высоты и не заслоняли нас друг от друга. Слышался гул негромких разговоров других поздних посетителей и тихая фортепьянная музыка. У меня было ощущение, будто все наши прежние роскошные обеды и ужины были лишь генеральной репетицией этого момента и вот, наконец, поднялся занавес для премьеры. Или мне просто мерещились театральные эффекты в каждой незначительной детали, потому что я ждала, что в этот вечер Фриц сделает мне предложение?
Я знала, что у папы с Фрицем вчера состоялся еще один разговор. Они вновь встретились за обедом в клубе, и тем утром, перед папиным уходом, мы репетировали, что он будет говорить. А вечером, когда я пришла домой из театра, тут же бросилась в гостиную, где он ждал, чтобы во всех подробностях пересказать мне их разговор. По словам папы, все прошло в точности так, как мы планировали, за одним исключением. Фриц дал понять: он хочет, чтобы я оставила театр, если мы поженимся, — то же условие, после которого я когда-то уже отвергла одного юного жениха. Но это предложение — от этого человека — было совсем другое дело, хотя условие меня по-прежнему не радовало. Страх перед политическими угрозами все нарастал, и ставки теперь были гораздо выше, да и мои чувства к Фрицу гораздо сильнее. После долгого, сквозь слезы, разговора с папой — в присутствии мамы, которая помогала подбирать подходящие выражения, когда мы репетировали мой ответ, — я сумела увидеть требование Фрица в другом свете и готова была принять его, хоть и без восторга.
Но Фриц ничего не сказал об этой второй встрече, как до этого ничего не сказал о первой. Поддерживать веселое настроение, говорить легким, игривым тоном, — я чувствовала, что именно этого хочет Фриц, — стоило мне огромного напряжения. Мне пришлось пустить в ход всю свою актерскую выучку, чтобы скрыть беспокойство, от которого живот сводило судорогой и даже ладони становились липкими. Усилием воли я задвинула подальше в тень юную и неуверенную Хеди Кислер из Дёблинга — теперь я была звездой сцены Хедвиг Кислер, привычно и заслуженно наслаждающейся вниманием богатейшего человека Австрии.
Я развлекала Фрица рассказами о закулисной жизни своих коллег и о самых нелепых требованиях режиссера, когда к нашему столику подошел какой-то человек. Во время наших свиданий в ресторанах другие мужчины не раз выказывали Фрицу свое почтение коротким поклоном и негромким приветствием, но сам он никогда не вставал им навстречу и никогда не представлял их мне. А тут вскочил на ноги и сердечно пожал руку высокому господину.
— А, Эрнст. Позвольте представить вам фройляйн Хедвиг Кислер. Хеди, это граф Эрнст Рюдигер фон Штаремберг.
Граф фон Штаремберг! Даже если бы папа недавно не рассказывал мне о нем как о лидере правого, а в каких-то отношениях откровенно фашистского, политического крыла и главе Хаймвера, я бы все равно обратила внимание на известную фамилию. Семья фон Штаремберг имела длинную дворянскую родословную и владела тысячами гектаров земли и несколькими замками по всей стране.
Господин обратил в мою сторону суровое лицо с близко посаженными глазами и длинным аристократическим носом.
— Наслышан о вашем триумфе в «Сисси», фройляйн Кислер. Для меня большая честь познакомиться с вами, — произнес он с низким поклоном.
Сам граф фон Штаремберг слышал обо мне? У меня закружилась голова от того, что такой знатный и влиятельный человек знает, кто я, и на мгновение я забылась. Острый взгляд Фрица вернул меня на землю. Я кивнула.
— Очень приятно, граф фон Штаремберг. Благодарю вас за лестный отзыв о моей игре.
Глаза графа до неловкости долго разглядывали меня, и мне стало любопытно, как отреагирует Фриц, когда заметит такое внимание ко мне фон Штаремберга. К моему удивлению, я увидела, как на его лице промелькнуло довольное — а вовсе не ревнивое — выражение.
Мужчины снова повернулись друг к другу.