Мари Бенедикт – Леди Клементина Черчилль (страница 43)
– Клемми, девочке пять лет. Тебе не кажется, что ты немного перегибаешь? – сказал Уинстон.
Я чуть не рассмеялась от иронии в замечании моего мужа, известного своими перегибами. Значит, это я так непреклонна, особенно после того, когда он публично потребовал у народа Британии никогда не сдаваться? Только мне не было смешно.
– Перегибаю? Ты не думал так, когда мы настояли, чтобы Диана оставила детей в Англии, а ее младшему ведь еще двух лет не исполнилось. Так в чем перегиб, если ты не позволишь сыну твоего брата Джона отправить пятилетнюю дочь в Канаду?
– Но ты же тайком вмешалась, чтобы паспорт девочки задержали в пункте погрузки! – воскликнул он.
Я встала, глядя на него сверху вниз.
– Только после того, как мы специально попросили твоего племянника оставить Салли в стране, а он проигнорировал твою просьбу и начал готовиться к обратному. Он мог бы вывезти ее из Лондона и не игнорировать твой приказ, – Уинстон смотрит в землю, не желая встречаться со мной взглядом.
– Это не был приказ, Клемми. Он частное лицо со всеми правами. И эти права не препятствуют ему эвакуировать дочь. В любом случае еще нет.
– Ты премьер-министр, и мы воюем. Просьба равносильна приказу, особенно когда его отец живет на Даунинг-стрит с нами, и он, к тому же, твой племянник, – я знаю, что должна держаться твердо. Уинстон всегда был мягок в отношении семьи брата. – Не говоря уже о том, что ты весьма громко не одобрил предложение правительства эвакуировать женщин и детей из страны.
– Да потому что это чертова стадная паника, – рявкнул он. Затем, осознав, что признал поражение, он затих. Я продолжала:
– Оправдывать его – лицемерие. Это как если бы мы мобилизовали всю страну на войну, но позволили нашей семье пересидеть ее вместо того, чтобы настоять на их участии как всех прочих граждан, – мы с Уинстоном позаботились, чтобы наших детей приставили к делу: Диану как офицера женской вспомогательной службы ВМС; ее муж, Дункан, служил офицером территориальных войск в зенитном полку; Рэндольф – офицером в бывшем полку Уинстона, четвертом гусарском; а Мэри, которая все еще живет дома, работала в столовой Красного Креста. Единственные исключения – Сара, которая продолжала играть на сцене, хотя обещала мне вступить в женскую вспомогательную службу ВВС, и новая жена Рэндольфа, Памела, которая во время нашего разговора носила его первого ребенка и по понятным причинам не работала. Моя собственная сестра, Нелли, также подчинилась его просьбе – уехала в сельскую местность близ Чартвелла, хотя ее сыновья не смогли остаться не по их вине. Ее старший сын, Джайлз, все еще был в плену, хотя и в относительном комфорте в замке Кольдиц в Германии, а младший, Эсмонд, давно восставший против всех устоев английского общества, вместе со своей дальней родственницей и женой Джессикой Милфорд уехал в Испанию сражаться в гражданской войне прежде, чем переехать в Америку. Он вступил в Канадские королевские ВВС, когда разразилась война.
Гнев прошел по лицу Уинстона, как грозовая туча, и исчез. Он вздохнул.
– Ты права, Клемми. Мы не можем допустить, чтобы отпрыск семьи Черчиллей выказал недоверие к Британии. Что подумают остальные соотечественники Салли?
– Вот именно, – сказала я, благодаря Бога за то, что Уинстон одумался.
Но сейчас, в присутствии де Голля я не вижу и намека на то, что Уинстон одумается. Он сидит довольно спокойно, попыхивая своей чертовой сигарой. Как он может оставаться спокойным после оскорблений де Голля? Этот человек преступил границы нашего гостеприимства, и я не спущу ему пренебрежения.
На французском, чтобы де Голль понял меня правильно, я говорю:
– Генерал де Голль, ваши слова недостойны, особенно со стороны человека, который претендует на то, чтобы быть нашим союзником.
Де Голль просто пялится на меня, я выдерживаю его взгляд. Может, Уинстон и не до конца понял мой французский, но уж напряжение он точно понимает. Униженным тоном он приносит извинения за мое поведение.
Я ушам своим не верю. Я не дам запугать себя ни мужу, ни кому другому, даже лидеру «Свободной Франции», чей союз с Англией важен, но хрупок. Если я не буду придерживаться правды и справедливости, то ради чего мы сражаемся? Впервые за долгое время я осознаю, что должна придерживаться собственных убеждений, а не игнорировать их ради Уинстона и его позиции.
Не сводя взгляда с де Голля, я снова говорю по-французски:
– Уинстон, не извиняйся за меня. Я не раскаиваюсь в своих словах. Генерал де Голль должен их услышать.
Оба сидят, лишившись дара речи. Я делаю глоток шампанского и жду, когда кто-нибудь заговорит.
– Вы абсолютно правы, мадам Черчилль, – наконец, произносит де Голль. – Примите мои извинения.
Когда он встает, я киваю ему и позволяю поцеловать мне руку.
На следующее утро я слышу громкий стук в дверь. Звучит так, как будто стучится Уинстон, но этого не может быть. Еще восьми нет, а мой муж, как правило, раньше девяти не встает, даже во время войны. Дверь со стуком распахивается и к своему удивлению я действительно вижу Уинстона в его полосатой пижаме и халате. Он улыбается во весь рот.
– Ты должна видеть это, Клемми, – говорит он, выходя из комнаты слишком энергично для него в такой час.
– Что там, Уинстон? – кричу я ему вслед. Гляжу на Грейс, которая помогала мне разбирать корреспонденцию с семи утра – сдается, что чем больше я отвечаю людям лично, тем больше писем они присылают. Грейс, как правило, спокойная, кажется озадаченной не менее меня.
– Это надо просто увидеть, чтобы поверить, – кричит он в ответ, будя остальных домочадцев, которые еще не успели проснуться.
Я иду в холл пристройки, шелестя юбкой в тишине. И тут меня окутывает аромат, и я чуть в обморок не падаю от восторга. Я уже много месяцев не вдыхала запаха цветов. Мы выходим в холл, который заставлен вазами с цветами красными, желтыми и голубыми, словно весенний луг.
Уинстон протягивает мне карточку, уже открытую.
– Дорогая миссис Черчилль, прошу, примите мои самые искренние извинения за вчерашнее поведение. Я испытываю к вам и вашему мужу глубочайшее уважение. От всего сердца, генерал де Голль.
Он пожимает мою руку и говорит:
– Как я и говорил много лет назад, ты действительно мое секретное оружие.
Глава тридцать шестая
Как так получается, что кризис заставляет нас сблизиться с дорогими нам людьми? Почему различия между нами – мелкие и глубокие – словно исчезают на фоне нарастающей катастрофы? Может показаться, что мир просто необходим, чтобы сгладить противоречия между мной и Уинстоном и нашими детьми и напомнить нам о связывающих нас семейных узах.
Окидывая взглядом обеденный стол в канун Рождества, я не верю глазам своим. Я счастлива, что все наши дети и их супруги – какими бы непрочными ни были их браки – смогли приехать нам в Чекерс, загородную резиденцию премьер-министра. Я улыбаюсь непривычно довольной Диане и ее мужу Дункану; их милые детишки, Эдвина и Джулиан пошли спать наверх под присмотром своей няни. Менее довольная Сара сидит рядом со своим мужем Виком; он удостоился нескольких испепеляющих взглядов своей жены, поскольку Вик, уроженец Австралии, а нынче гражданин США, хочет переехать в Америку несмотря на откровенную преданность Сары Британии и вопреки приказу Уинстона членам семьи Черчиллей оставаться в Англии. Рождение Уинстона, которому сейчас три месяца, воссоединило Рэндольфа и Памелу на эти праздники, но, боюсь, ненадолго. Недавно Рэндольф добился некоторого успеха – получил осенью место в парламенте, пусть даже и единственное от Престона. Военная служба нашего сына также довольно успешна, хотя люди его недолюбливают, но его достижения не удерживают от игры и донжуанства. Только привязанность Памелы к нам с Уинстоном побудила ее приехать сюда к нему. И лишь Мэри, которая провела лето в безопасном Норфолке с семьей моей кузины Венеции и ее дочерью, а осень здесь, в Чекерсе, в женской добровольной службе, не изменила война, и ее спокойная доброта – огромное утешение для нас с Уинстоном. С нами нет только нашей бедняжки Мэриголд, и я невольно ощущаю приступ печали от того, что ее нет с нами все эти годы. Я смахиваю непрошеную слезу пальцем и вступаю в оживленную беседу моих детей и их кузенов по поводу шкафчика джинна, где я обычно прячу все рождественские подарки.
Собрался и более широкий круг нашей семьи, включая Моппет, которая со счастливым лицом сидит рядом с Мэри. Нелли выглядит на удивление веселой, несмотря на ситуацию с Джайлзом и Эсмондом. Даже брат Уинстона Джек, сама Гуни, их дети Джонни, Перегрин и Кларисса с супругами и их внуки тоже собрались за нашим праздничным столом, хотя Гуни еще не выздоровела до конца. И я слышу, что Уинстон говорит брату:
– Как жаль, что мамы нет здесь, в Чекерсе, вместе с нами. Она была бы в восторге от встречи Рождества в резиденции премьер-министра.
Странно, но его замечание заставляет меня тосковать о моей собственной матери, пусть наши всегда трудные отношения стали еще более натянутыми в последние месяцы ее жизни, когда она умерла в Дьеппе около пятнадцати лет назад, спившаяся, бросившая игру.
Мне хотелось, чтобы тот дух Рождества, какой присутствовал в нашем доме в Чартвелле, наполнил и Чекерс. Наш старый дом несколько недель назад опустел и был заколочен на время войны, но я забралась в его чуланы, чтобы отобрать знакомые праздничные украшения и организовать перевозку драгоценных коробок в Чекерс. Проходя мимо огорода, я увидела торчащий из-за забора острый пик солнечных часов. Я ступила на дорожку и пошла к этому сооружению высотой мне по грудь – оно было еще и памятником голубю, купленному для меня Теренсом Филипом на Бали много лет назад. Я провела пальцем по надписи на основании гномона, отрывку из стихотворения У. П. Кера о том, что не стоит надолго покидать дом ради далеких островов. Я попросила сделать эту надпись в момент тоски.