Марго Генер – Мелкинд Виллейн (страница 20)
– Таковы люди. Можно забивать ведьм камнями, но что это даст, кроме потехи толпе?
– Люди? Не только люди, но и гномы, и эльфы, кто угодно! Разве мелкинды исключение?
– Конечно нет! – ответил я. Добавил, блеснув улыбкой: – Исключение – я!
Дверь хижины упала как подъёмный мост замка перед атакой рыцарской конницы. Мы замерли в ожидании, в клубах очажного дыма ступила молодая девушка, на руках высохшее тело ведьмы. Не обращая на нас внимания, идёт к озеру. У кромки воды руки разжались, тело кануло с тихим плеском, и камнем на дно. Девушка обернулась. Ладонь Унрулии прикрыла глаза Эритору, тот завертел моськой подглядеть.
– Одежда найдётся? – спросила девушка, глубокий женский голос чарует, бросает в жар. Крестьяне не могут оторвать взгляд от зовущего тела. – Зовите меня Рилайной!
От холода соски на ядрах грудей заострились, нацелены в жертву. Девушка улыбнулась:
– Но ты можешь звать Рилей, милок!
Глава 11
Прежде чем солнце окончательно утонуло в болоте, последние лучи коротко пали на верхушки далёких гор. Заласские горы стары, пики блестят льдом лишь в зимний период, к середине лета белые шапки давно истаяли. Тем более странно видеть сияющий кончик. Вершина полыхнула на миг оранжевым пламенем, погрузилась во тьму.
– Рилайна! Пойдёшь с нами, кому говорю! – увещевает набольший. – Дома заждались, народ волнуется!
Скамейка вынесена под чистое небо – в хижине от ведьминого варева не продохнуть. Рилайна сидит, привалившись к бревенчатой стене и поджав ноги на другом конце от меня, стати прикрыты мужской рубахой. Хорошо, прежний хозяин широкоплеч, достаёт хотя бы до бёдер. Недоросль зябко ёжится, голый по пояс, взор прилип к округлостям молодухи.
– Чего делать в скучной деревне, морковку растить? Ну уж нет!
– Проклятая ведьма, что с тобой сотворила! Опомнись, неужели останешься здесь, посреди гнилых болот?!
– О, ты бы хотел, чтоб всегда была рядом, тискать тайком! – фыркнула Рилайна, а сама изогнулась в спине, так и хочется ухватить за сочный зад.
Дядя-набольший побагровел, рот шамкает, как у рыбы на берегу, рванул за ворот рубахи.
– Да ты… как ты… враньё! Не верьте, люди!
Я даже не пытаюсь вникать, где правда, где ложь. Унрулия аристократически морщит носик. Эритор не обращает на разговор внимания, грызёт горбушку чёрствого хлеба из скудных припасов крестьян.
– Нет, дядя, с вами я не вернусь.
– Прозябай тогда в халупе! Пока упыри не съедят! – воскликнул дядя. – Поутру отправляемся обратно, кто хочет – с нами!
Я гляжу на небо, полное далёких звёзд.
– Кто из крестьян смотрит на звёзды? Даже лорды не смотрят, не подымут взор и горожане. Только чудаки из колдовских башен вроде меня, отшельники и бродяги могут позволить себе роскошь. Приникнуть к окуляру диковинного прибора прознатцев или просто подложить седло под голову, глядя ввысь.
– Что-то захандрил Виллейн, – заметила Унрулия.
– Понятно – что! – встряла Рилайна и придвинулась на ширину бедра, а оно у неё – ого-го! Я предостерегающе поцокал когтями по лавке.
К звёздам добавились огоньки, болотные светляки мечутся над головами в беспорядочном танце, ревниво поодаль от пятна света из хижины. На очаге бурлит котёл, горько пахнет травами.
– До утра далеко, ложитесь-ка! Здесь должно быть безопасно, – сказал я.
Унрулия бросила долгий взгляд на меня, на Рилайну, повела сына спать, куда-то за дом. Крестьяне насупились, пошли дожирать припас возле лодки. Никто не хочет ночевать в ведьмином логове. Рилайна сбегала в хижину, и снова рядом, ещё ближе. Я чую тепло голого бедра.
– Вот, выпей, – прошептала Рилайна, протягивает кружку питья. Бедро совсем рядом, между нами палец не всунуть.
– Что это? – спросил я настороженно.
– Крепило. Поможет с ногами, выпьешь – враз побежишь, как укушенный!
Я принял кружку, пахнет гадостно.
– Отрава могла бы и получше пахнуть!
Ёрзаю, как бы устраиваясь, в попытке незаметно отодвинуться.
– Это не яд!
Девушка топнула ножкой и насупилась.
– Тебе лет сколько, Рилайна?
– Говорю, зови меня Риля!
Девушка насупилась, в синеве глаз грозовые молнии.
– Сколько лет тебе, Риля? – послушно повторил я.
– Восемнадцать! – ответила Рилайна, смотрит искоса. – Будет.
Мне смешно.
– То не ты Риля, а ведьмина сила прёт! Пытаешься флиртовать, беда, что не с кем! Не веришь? По глазам вижу – не веришь! Подумай: крепило это, откуда у тебя, у деревенской девчонки, рецепт?
– Это мой! Всё неправда, это я – Риля! Я – настоящая! Не то что Унрулия твоя, холодная как рыба.
Рилайна прижалась наконец бедром, таким горячим.
Отхлебнул, жидкость на вкус не столь противна, побежала огнём внутрь, разливается по жилам. В ногах зуд, как отлежал, пока слабый, пошевелил туда-сюда. Рилайна смотрит на результат с интересом, да не на ноги. Ладошка на бедре, медленно, как змея, ползёт вверх. Меня бросило в жар, щёки пунцовые.
– Это не для ног снадобье, – заметил я как мог хладнокровно.
– Знаю, – прошептала Риля.
– Я тебе глаза выдавлю, вертихвостка!
Рилайну подбросило на ноги. Напротив, руки в бока, Унрулия.
– Вы что удумали?!
– Постой! – сказал я заплетающимся языком. – Это просто лекарство, снадобье ведьмы. Смотри, мне уже лучше, даже встать смогу!
Я пытаюсь подняться, удалось, но ноги подломились, и я рухнул бы, если бы не Рилайна, носом в большое и мягкое.
– Тебе какое дело? Сама приголубить не спешишь, так меня не гони! Или уже привлечь нечем? – не осталась в долгу Рилайна, подбородок ввысь, чтоб бросать взгляд свысока, плечи отводит назад, выставив внушительных размеров женский щит и меч.
Унрулия опешила на миг, схватила меня за руку и тянет прочь. Рилайна вцепилась в другую. Обе дышат яростно, груди вздымают вверх, вниз, взгляды полны молний – я невольно втянул голову.
– Э-э, девочки… стоит так ссориться из-за меня?
– При чём здесь ты?! – рявкнула Унрулия.
Рилайна набрала воздуху выпалить язвительное, не успела: с дальней стороны островка знакомый вой, совсем близко!
– Эритор! – закричала Унрулия и бросилась куда-то за хибару.
Рилайна тотчас забыла про меня, припустила к лодке. Я обернулся вослед. Рилайна быстро пропала во тьме, сверкая белой задницей из-под рубашки.
Я отчаянно заковылял к двери хижины.
Шаг, правую ногу полоснуло как бритвой, от кончиков пальцев до пояса, я с трудом сдержал стон. Второй шаг, у лодки шум голосов, резкий звук шлепка и тонкий вскрик. Ещё шаг, режущая боль вышибает слезу, вторая нога как деревянная. Шаг, спереди вой, ещё громче, Унрулию и Эритора не слышно. Пятый шаг. Очаг под котлом прогорел, слабые блики тянутся красной дорожкой к берегу.
До хижины дюжина шагов и я прошёл половину. Меня бросило в пот, на плечах сто быков. Ещё шаг, нечётные стали легче. Подвывание рассыпалось в стороны, я повертел головой, но в темноте не видать. Сбился со счёта, вокруг подозрительная тишина. Вдруг справа мелькнуло, уходит за спину. Я обернулся и замер лицом к лицу с одноглазой тварью. С раскрытой пасти течёт слюна, как кровь в слабом зареве. Угловатые тени ползут по облезлому черепу, единственное буркало пялится со злобной ненавистью бывшего человека. Я потянулся к поясу цапнуть кинжал – нет его! Пальцы сложились в щепотку, я вдарил когтями прямо в глазницу. Тварь отшатнулась, взревев.
Мы ринулись одновременно, тварь на меня, я, крутанувшись, в дом, рыбкой в дверной проем, плечо больно продрало по земляному полу. Следом лезет упырь, щурит единственный глаз, тот залит красным, пальцы чёрными ногтями скребут схватить за штанину. Отчаянно брыкаясь ногами, я прополз мимо очага. Упырь подобрался, ногти задних лап впились в пол. Прыгнул, я даванул ступнями по чану. Дикий визг порвал тишину, упырь завертелся, ошпаренный. В багровых сумерках я нашарил черенок вил, поднялся, опираясь как на посох, бронзовые зубья блестят в свете занявшихся стен. Шагнул к твари вполне уверенно, короткий удар и зубья вил пронзили насквозь.
Снаружи ночь прорезана сполохами пламени, избушка вспыхнула свечой. Моя длинная тень тянется к воде, к месту, где недавно была лодка. Я заскрипел зубами. На островке мёртвая тишина, только горящие брёвна выпрыгивают из стен, свободные от векового заточения. Дважды обошёл островок, лодки действительно нет, как и Унрулии с Эритором.
Светает, на дальней оконечности – мель. На тот берег легко перебраться по чёрным пням, что торчат из воды.
Вернулся, где причалила лодка, сел наземь. Вон она, приткнулась к другому берегу, пустая. Мои рисунки на песке подле ног наполовину затоптаны, голая ступня отпечаталась поверх двух из трёх песочных человечков, остаётся один. Один я.