Марго Эрванд – Мимикрия (страница 10)

– У тебя хорошее воображение. Ты мыслишь нестандартно. Мне кажется, ты сможешь писать. Давай ты напишешь нашему малышу сказку, а лучше сразу сборник.

Дэвид возбужден не меньше меня. Он верит в меня. Я буду писателем.

***

Я снова беременна. Срок – восемь недель. И мы с Дэвидом верим в успех. В этот раз я много лежу. Не делаю резких движений. А еще я разговариваю с малышом. В книгах пишут, что даже размером с горошину ребенок слышит голос и реагирует на состояние матери. Я не нервничаю. Я спокойна. В этот раз все по-другому. Меня даже не тошнит, как бывало прежде. И я хочу верить, что все получится. Но сегодня ночью я снова проснулась от кошмара и долго шарила рукой по простыням. Они были сухими. Я поняла это сразу, но мой мозг отказывался в это верить. Я включила свет. Все чисто. Сердце стучало в груди, и, только прильнув к груди Дэвида, я смогла успокоиться и уснуть. Мне с ним очень повезло. Иногда мне кажется, что Дэвид был послан мне богом за все страдания и боль, которые мне пришлось пережить раньше. Вообще-то в бога я не верю, хотя мама в детстве таскала меня по воскресеньям в церковь. Но отклика в моей душе религия не нашла ни тогда, ни даже теперь. Я верю в себя. Так надежнее.

Дэвид ушел на работу. Я снова одна. Одиночество меня не пугает. Мне нравится быть одной. Я поудобнее устраиваюсь в постели и ставлю себе на колени лэптоп. Я пытаюсь писать, но у меня ничего не выходит. Ничего стоящего.

Я хотела писать о Зоуи. Мне казалось, она как раз тот нетипичный персонаж, которого так навязчиво рекомендуют мне все учебные пособия по литературному мастерству, которые я только смогла купить в «Барнс энд Ноубл», а также заказать на «Амазоне». Я читаю их пачками, но результата нет. На бумаге Зоуи ведет себя так же нелепо и глупо, как в жизни. Она меня раздражает. Других идей у меня пока нет. Многие авторы предлагают начать с себя, попытаться перенести на бумагу какой-то эпизод из жизни, дополнив его вымыслом. Но мне это не подходит. Мое прошлое и без приукрашиваний похоже на вымысел. Нет, о себе я писать не хочу.

– Как успехи? – за последние две недели Дэвид неустанно задает мне этот вопрос, возвращаясь с работы.

Я не знаю, что ему ответить. Он волнуется за меня. Он любит меня. А я люблю его.

– Все хорошо. Похвастаться пока нечем, но я в процессе. Эти книги обязательно помогут найти правильную мысль, – отвечаю я, когда он наклоняется и целует мой живот.

Я вдыхаю аромат его духов, дополненный запахами любимого города. Весной Нью-Йорк для меня пахнет кофе и свежей выпечкой.

– Это хорошо. Главное, чтобы это была сказка. Мне кажется, так будет правильно, – говорит Дэвид, целуя меня в губы.

Я и забыла о том, что должна писать сказку. Зоуи занозой сидит у меня в голове. Мне не забыть ее затравленный взгляд из-за плеча Лэнса. О ком, если не о такой идиотке, должна быть моя первая книга. И все-таки Дэвид прав. Наш малыш важнее всех и вся. Зоуи подождет. Ее звездный час еще обязательно настанет.

– Давай съездим на выходные в Акрон, – предлагает Дэвид, переодевшись к ужину.

Акрон – это небольшой город в штате Огайо. Но для Дэвида это нечто большее, чем просто населенный пункт, отмеченный на карте. Для него это родительский дом. Дом его детства. За тот год, что я гордо ношу фамилию Герра, мы были там всего однажды. Зимы там снежные и суровые. А дом старый и большой. Он мне напоминает тот, в котором выросла я сама, только мой не был таким темным и фундаментальным. У Дэвида настоящее родовое поместье, с красивым фамильным гербом на фронтоне и колоннами у входа. Когда я увидела его на фотографиях, он мне показался неприступной крепостью. В жизни это не совсем так. Увидев его впервые, я подобрала для него куда более подходящее сравнение: дом-отшельник. Мне там не нравится. Там неуютно. Страшно.

– Я думаю, мне лучше повременить с поездками. Я боюсь, как бы это не навредило малышу, – говорю я, стараясь не выдать своей незаинтересованности в этой затее.

– Да, ты права. Пожалуй, лучше я один съезжу. Хочу проверить, как дом пережил зиму, – говорит Дэвид, усаживаясь на свое привычное место за столом. – Справишься без меня два дня?

– Конечно, – парируя я, открывая коробку с горячей пиццей «Маргарита». – У нас все будет хорошо.

Глава 21

Я слышу, как она подходит и неспешно раскладывает свой тряпичный стул. Она ставит его в паре футов от меня и наконец садится. Приторный аромат ее духов смешивается с запахом травы. Интересное сочетание. Но меня оно не раздражает. Я продолжаю лежать с закрытыми глазами. Наверное, она считает меня спящей, потому что продолжает молчать. Обычно она слишком болтлива. Но меня это устраивает. В тяжелые дни мне не хочется говорить, мне хочется слушать. В такие дни я прихожу к озеру и жду, когда она появится. Она еще ни разу меня не подвела.

Глава 22

Я не справилась. Сегодня ночью меня снова доставили в больницу в карете скорой помощи. Врачи пытались остановить кровотечение. Но даже сейчас, десять часов спустя, я все еще чувствую, как жизнь уверенно вытекает из меня. Мы с Дэвидом сидим в кабинете врача, пытаясь уловить смысл ее мучительно долгой речи. Она оперирует какими-то медицинскими терминами. Постоянно ссылается на исследования и разводит в стороны руки. Ее я не слушаю. Я отрешенно смотрю в окно. Мысленно я далеко за пределами этого просторного кабинета, в котором чувствуется сладковатый запах гниения. Хотя, наверное, это снова игры моего воображения. А может быть, так пахну я? Глаза болезненно реагируют на свет. Я плакала всю ночь. Я бы выла и сейчас, но я не хочу огорчать Дэвида.

– Честно говоря, я ничего не понимаю. Вы можете объяснить, в чем дело, простым языком? Моя жена – молодая и здоровая женщина. Это я понял. Тогда что не так? – Дэвид нервничает.

Его терпение на исходе, и я его не виню. Он имеет право злиться. И я рада, что хотя бы один из нас может не сдерживаться. Может что-то требовать. Этому качеству я так не научилась. Мне проще уступить. Но уступить, не значит проиграть. Уступить – это просто выждать время.

– Простым языком… – растерянно повторяет Аманда. – Хорошо. Полость матки покрыта особым слоем, который обеспечивает безопасное развитие эмбриона. Но в вашем случае среда очень враждебно настроена к зародышу, воспринимает его как инородное тело. В определенный момент матка начинает активно сокращаться, изгоняя из тела все лишнее. В данном случае ребенка. И, как результат, на сегодняшний день вашей супруге поставлен диагноз «привычное невынашивание».

– Матка воспринимает ребенка как инородное тело? – повторяет Дэвид.

Я поворачиваюсь к нему, чувствуя его пронизывающий взгляд. Он смотрит мне в глаза, а потом медленно скользит ниже. Живот – его цель. Моя матка с враждебной средой.

– Да, такое бывает, – пытается снова завладеть нашим вниманием доктор Стюарт. – В данный момент эмбрион воспринимается кем-то вроде захватчика, от которого матка вашей супруги уже научилась успешно избавляться. До этого мы отвергали эту версию, так как такое встречается нечасто. Но, похоже, это как раз тот самый редкий случай.

Голос врача звучит фоном. Она продолжает что-то говорить, и, кажется, мой диагноз не приговор и сегодня это даже лечится. Наверное, мне надо бы попросить рассказать об этом подробнее. Надо бы заострить внимание на лечении. Но я не могу. Я смотрю на Дэвида, и мне становится страшно. Он, не отрываясь, смотрит на мой живот. И я боюсь даже подумать, какие мысли раздирают его душу в этот момент. Впервые я смотрю в его глубокие карие глаза и не вижу там ни искры интереса, ни нежности, ни тем более любви. Его правильные черты лица кажутся мне острыми и резкими. Неужели это конец?

– Я оставлю вас на минутку, – не выдерживает напряжения доктор Стюарт. – Думаю, вам нужно поговорить без свидетелей.

Мы остаемся одни. Нам есть что сказать друг другу. Мы переполнены мыслями и словами. Но продолжаем молчать.

***

Первая волна шокового оцепенения прошла только к вечеру. Мы начали обмениваться короткими репликами. Теперь, неделю спустя, мне кажется, я уже не вижу в глазах Дэвида былой враждебности. В них одна только боль. И я не знаю, как ее унять.

О том, что случилось, мы с Дэвидом не говорим. У нас на это нет сил. Мы даже сексом больше не занимаемся. Сейчас, наверное, нельзя. А может быть, уже и не нужно. Нам не до удовольствий. Сегодня я сама приготовила ужин. Мне нужно было отвлечься. Хотелось порадовать Дэвида. Семга с овощами под сливочным соусом. Получилось неплохо. Правда, овощи выглядят не так аппетитно, как из любимого итальянского ресторана. Но, кажется, я ему угодила. Он отправляет в рот одну вилку за другой, а я украдкой наблюдаю за ним. Мне нравится чувствовать себя хоть на что-то годной.

Я не успеваю в полную меру насладиться своей новой ролью, когда замечаю на себе его взгляд исподлобья. Его челюсти активно перетирают мягкое мясо рыбы в кашу. И теперь внезапное осознание действительности тяжелой плитой давит мне на плечи. Я начинаю сутулиться. Мне даже тяжело дышать. Дэвиду совершенно не важно, что сейчас лежит у него на тарелке. Это просто еда, и она не поможет мне растопить лед в его сердце. Я ошибалась. Он ничего не забыл.

– Давай поговорим, – не выдерживаю я.