Марго Арнелл – Явье сердце, навья душа (страница 5)

Со смиренным вздохом Яснорада взялась за уборку. Содержимое сундука не разглядывала — чем дольше она находилась в покоях Ягой, тем тяжелей была ее провинность. И все же одна вещица ее внимание привлекла.

На серебряном, будто из невестиных палат, блюдце лежало краснобокое яблоко. Вряд ли Ягая хранила его в сундуке вместе с диковинками. Баюн попросил к караваю? Яснорада не знала, едят ли коты яблоки. Она лишь недавно узнала, что коты вообще едят.

Попыталась взять яблочко, да не тут-то было — от блюдца оно не оторвалось. Покатилось, потревоженное ее касанием.

— И яблочко зачарованное, — удивился Баюн. — В нашем лесу такие не росли.

— Яблоки вообще не растут в лесу, — с убежденностью девицы, за чьим образованием следили пристально, сказала Яснорада. — Их срывают с деревьев… хоть у нас таких деревьев и нет.

Правда, невесты Полоза утверждали, что яблоки выкапывают из земли, отмывают и подают на царский стол. Слово Яснорады веса в их кругу не имело, а потому и спорить с ними не стоило.

А еще яблоки нередко появлялись на волшебной скатерти Ягой.

— Меня-то обучает Ягая, а ты откуда о них знаешь? Сам же сказал, что дальше собственного леса носа не казал.

Баюн призадумался. Тяжело перекатился и сел, обернув хвост вокруг лап. Поза его могла оказаться грациозной, если бы не выпирающий после сытного обеда живот. Яснорада, однако, и сама уважала еду, а потому осуждала кота лишь за то, что не послушал ее и проник в запретную комнату.

— Просто знаю, и все. Как и то, что я — кот, а мы — в Навьем царстве.

— Кащеевом, — возразила Яснорада.

— Навьем, — стоял на своем Баюн.

Порой Яснорада в упрямстве могла посоперничать с самим быком… что бы это в устах Ягой ни значило. Но с памятью кота что-то точно неладно, да и жалко его, потеряшку. Все ж остался без дома и без семьи. Хуже ей, что ли, будет, если один раз смолчит о том, что знает?

Вот она и смолчала.

Яснорада снова попыталась взять в руки яблоко. Уж больно красивое, так и хотелось вонзить зубы в хрустящую мякоть и ощутить ее сладкий вкус. И снова не вышло: яблоко покатилось по блюдцу, описав круг. И в бликах, что ловила поверхность блюдца, Яснораде что-то привиделось. Словно они, блики эти, сложились в чудной рисунок…

— Волшебная штука, точно тебе говорю! — Баюн подошел поближе и ткнулся пушистой мордой в ее руку.

— Как ты уговорил скатерть тебе помочь?

— Как и положено, — хмыкнул кот. — Попросил.

— Хм-м-м… Уважаемое блюдце, не могли бы вы показать мне… Чего ты смеешься? — обиделась Яснорада.

Баюн спрятал усмешку в длинные усы, что непокорным пучком соломы расходились в стороны от его носа.

— Что оно вообще может мне показать? И что я вообще хочу, чтобы блюдце мне показало? — размышляла вслух Яснорада. — Может, все Кащеево…

— Навье.

— …царство?

Яблоко покатилось по блюдцу. Там, где оно катилось, серебро на блюдце превращалось в зеркальную гладь. В ней отражались знакомые терема и избушки, окольцованные изгородью, все тот же ослепительный и ослепляющий золотостенный дворец. По одну сторону изгороди — их с Ягой изба. По другую — терновый лес, через который Баюн в Кащеев град и пробрался.

«И это все Кащеево царство? Один лишь город, больше ничего?» А впрочем, так ли это важно, если родной город Яснорада покидать и не думала?

И все же была в увиденном толика разочарования. В ее руках — волшебная вещица, а показать она сумела лишь то, что Яснорада день-деньской видела и без нее.

— Покажи мне другие царства.

Яблоко послушно покатилось по блюдцу. Города с высоты птичьего полета, поля, золотистым полотном раскинувшиеся под невидимым крылом. Леса — колышущийся изумрудный полог, моря — полог лазоревый. Острые зубы Матери Сырой Земли — высокие, скрытые шапками снега горы.

Дух захватывало от увиденного, но чего-то Яснораде недоставало. Что-то терзало, кроме голода, изнутри. И вдруг ее осенило.

— Покажи мне миры, о которых я в книгах Ягой читала, — с замиранием сердца попросила она.

Те странные, причудливые сказки… Могло ли волшебное блюдце их оживить?

В третий раз покатилось яблочко по серебряному блюдцу, что стало даже не зеркалом — волшебным оконцем. Мир, что виделся сквозь него, был иным, совсем-совсем незнакомым. Дома в нем высились не деревом, а камнем, и смотрели мертвыми, блестящими глазами с самого поднебесья. Дороги лежали ровными длинными лентами, по ним ползли огромные железные жуки. Люди выходили из их нутра, странно разодетые, разукрашенные, бежали куда-то по бесконечной перевязи дорог и ступеням из вездесущего камня, который, казалось, поглотил этот мир.

Мир завораживал своей инаковостью и оглушал ею.

Яснорада остановила яблоко, и видение погасло, словно залитое серебром. Подняв голову, она встретила ошалелый взгляд Баюна.

— Сказка Ягой, — сдавленно прошептала она. — Ну точно сказка.

Глава четвертая. Царевна Мара

— Ой!

На пальце выступила алая капля. Зашипев от резкой боли, Яснорада подула на него. Сегодня она умудрилась уколоться уже трижды. А все потому, что, глядя на пяльцы, видела перед собой совсем иной, сказочный мир. С жуками из металла и прозрачными окнами, с лавками, чьи полки ломились от диковинных товаров — таких, наверное, и у Полоза, и у других заморских царей не найти!

Одно дело — читать об этом, другое — видеть.

«То блюдце… что, если оно способно оживить любую фантазию, любую мечту?» Что она, Яснорада, тогда б пожелала?

— Кто это такая? — змеей прошипела Драгослава.

Яснорада оторвалась от рукоделия, чтобы проследить за ее взглядом. И ахнула, на мгновение позабыв, как дышать. Так изумляет промораживающая до костей зима. Или разверзшаяся под ногами голодная бездна.

У той, что шла к ним… нет, что плыла по залу, словно лебедушка, были светлые волосы — но не золото, как у Яснорады, а стылое, покрытое изморозью серебро. Исполненная грации и изящества, с прямой осанкой и неторопливой поступью, она была невозможно красива, пусть красота ее была кристальной, ледяной, словно горный родник. Белая кожа, белое платье, белые волосы…

Яснорада никогда не видела незнакомку в Кащеевом граде, и никто не видел, судя по вытянутым лицам невест. Рядом с ней шла Морана. Глаза чернее ночи были у них обеих, но у той, что была моложе, обжигали сильней.

— Встречайте, невестушки, дочь мою, Мару. Новую Полозову невесту.

Послышалось, что стиснутые зубы Драгославы издали скрежет.

Приближался Змеевик — день, когда Полоз прибудет в Кащеев град, чтобы выбрать себе невесту. «Когда он уйдет, золота во дворце прибавится», — говорила Ягая. Яснораде в ее голосе отчего-то чудилась горечь

Драгослава уже видела себя на золотом троне, что красотой мог поспорить даже с Кащеевым. А сейчас в соперницах у нее не тихоня Иринка, не грубоватая, непокорная Настасья, не Марья с ее косноязычием и не Яснорада с ее странными речами и смешными веснушками, а прекрасная царевна, будто вылепленная из кости, с глазами, в которых плескалось манящее, жгучее черное пламя.

И взглядом, от которого веяло стужей.

Мара опустилась на лавку с безупречно прямой спиной, чинно положила на колени ладони — узкие, с нанизанными на длинные пальцы серебряными перстнями. Похожие, только костяные, с диковинными, чуждыми символами, окольцевали пальцы Яснорады. Окольцевали так давно, что она сама и не помнила. Наверное, перстни были частью ее рождения.

Царевна сидела, глядя перед собой, словно не замечая обращенные на нее взгляды. Морана на сей раз с невестами Полоза не задержалась. Дала в руки дочери рукоделие и, тихо улыбаясь, ушла.

Мара вышивала, ловко прокладывая дорожки из нитей — аккуратные, стежок к стежку. Изящные пальцы мелькали в воздухе. Яснорада так долго наблюдала за ней, что затекла шея, а оторваться было невозможно. Если Мара только появилась на свет, когда успела стать такой мастерицей?

Побледневшая от гнева Драгослава не вышивала. Пока одни невесты Полоза, как Яснорада, зачарованно наблюдали за царевной, другие поторопились выслужиться перед Драгославой. Сгрудили перед ней разнообразные вещицы: камни всех размеров, осколки разбитых служанками блюдец, срезанные из садов Мораны черные цветы. Из всего этого, наряду с землей и ветками, она и создавала новое зверье.

Яснорада, качая головой, вернулась к рукоделию. Пусть дерутся за трон золотоносца Полоза, пусть в незримых битвах скрещивают шпаги… а она из своего укромного гнездышка будет наблюдать.

Закончив вышивку, Мара поднялась. Затерялась в дворцовых палатах, так и не перемолвившись с невестами Полоза и словом. На белой ткани, что дала ей мать, остался узор из серебристых и голубых нитей. Тот, что появляется в Кащеевом царство вместе с морозом. Тот, что остается на окнах от дыхания Карачуна.

***

Любопытство, как со знанием дела поведал Яснораде Баюн — признак кошачьей натуры. Выходит, живущее в их избе пушистое создание успело запустить в ее душу свои коготки. Иначе как объяснить, что и ее теперь терзало любопытство? Жила ведь спокойно, не мучилась, не гадала, что там, за Кащеевым царством. Раз Ягая сказала — ей делать там нечего, Яснорада верила и вопросов не задавала.

Вопросы задавал Баюн. Да такие, на которые она не могла ответить.

Слова его, будто инеевый узор на вышивке Мары, разбегался лучами в разные стороны. Его вопросы сплетались с ее собственными. Откуда пришел Баюн? Отчего так упрямо называл Кащеево царство Навьим? Откуда пришли гости, что потом, словно пыль, оседали в городе или уносились вперед пером, подхваченным ветром, перекати-полем?