Маргита Фигули – Словацкие повести и рассказы (страница 90)
Но дома, вероятно, под влиянием теплого, слабым светом свечи колеблемого сумрака, которым упорно дышали на него округлившиеся углы, от мягкого блеска безмолвных предметов, от мягкого тона образов, миниатюрных изображений святых и пророков, радость победы несколько потускнела.
Он признался себе, что, пожалуй, поручик был кое в чем и прав. Не всегда человек может положиться на бога. Не должен человек ждать, пока бог распутает все его хитрости и исправит все, что испортили в мироздании люди. Для чего-то все-таки даны человеку голова, сердце, душа! Может он самостоятельно отличить добрые дела от дурных?! И потом, если некое насилие вершится ради добра — оно должно способствовать божьему промыслу.
Да, победа оказалась не столь полной, как думалось вначале. Пусть даже он вынудил поручика отменить приказ о выселении и отвести отряд за деревню, в Зеленый Кут, чтоб оттуда защищать подходы к перевалу. Но чего он добился? В деревню войдут другие солдаты и начнут палить в этих, так или иначе, бой развяжется на их улицах. И так и эдак, имущество и жизнь людей подвергнутся опасности.
Голова его внезапно поникла под наплывом дурных предчувствий. Напрасно он хлопотал, напрасно волновался, напрасно обидел молоденького идеалиста. Реальность суровее, чем он предполагал. Сон, который в эту ночь сойдет на людей, будет лишь дурманом. Рано поутру три выстрела из пушек возвестят о приходе самой страшной беды, какой деревне еще не доводилось переживать. Люди, пробудившись, очутятся в аду.
Что делать?
Вопрос повис в душном воздухе. Священник вынужден был признать свою слабость и искать помощи владыки. Подойдя к молитвенной скамеечке, он раскрыл большую Библию и опустился на колени. Необходимо было укрепить упавший дух, упросить бога простереть спасительную длань над долиной, где прибилось малое стадо верующих, ибо пастырь их стар и пред наступлением глубокой ночи его объял ужас.
Вскоре он заметил, что не воспринимает слов, которые шепчут его уста. Они как-то распадались, теряли смысл. Дух не был достаточно восприимчив. Тело предавало его. Кровь пульсировала так слабо, что он едва это чувствовал. Веки помимо воли смежились, и голова упала на раскрытую книгу.
Теперь, стоя у окна и глядя на хмурый рассвет, он вспомнил о пережитом вчера, и ему стало не по себе оттого, что его сморил сон, ибо душа была пуста. Тем тяжелее чувствовал он ответственность за жизни и хозяйство прихожан, вверенных его заботам. Как непомерное бремя, опустилась она на спину, плечи, грудь, и он не находил в себе душевных сил, чтобы поддержать бодрость духа. Старческая слабость сковывала члены, и он поддался ей. Ему хотелось забиться куда-нибудь в угол, где можно было бы отсидеться в эти гнусные дни. Но поступить так он, проповедник, не смел. Он должен остаться на посту. Вот-вот по дороге загрохочут тяжелые железные повозки. По улицам разбредется чужое войско. Непривычные лица, чужие офицеры, новое начальство. Придется идти к ним, придется вести переговоры, упрашивать. Снова его ждет борьба. Вчера ему было легко — поручик оказался вполне доступным человеком. Священник только взглянул и сразу же обнаружил его слабое место. А теперь на них грядут иноземцы, неведомые, неприступные, и — завоеватели. По всей видимости — жестокие, коли прошли сквозь огонь и воду на фронте. Такие не признают ни оправданий, ни исключений. «Да», «Нет» — вот и весь разговор. А может, это только сплетни? Может, и под заскорузлой, провонявшей потом гимнастеркой, бьется человеческое сердце? Нужно только дать ему проявить себя, чтоб легче было его расслышать и чтоб оно само услышало других. Но опасения трудно развеять вымышленными доводами, ведь в любой сплетне всегда содержится капля правды.
Подобные страхи терзали душу священника, пока через замутненные влагой стекла окна он наблюдал за пробуждающимся осенним днем; старый человек был так погружен в раздумья, что не расслышал ни шагов в коридоре, ни скрипа двери. И только обернувшись погасить свечку, которая все еще неярко горела на молитвенной скамеечке, заметил, что в комнате он не один.
В дверях застыл пономарь. Согбенный от старости, кособокий — одна нога у него была короче другой, — пономарь почтительно ждал, когда священник обратится к нему. Входить в комнату крадучись он не хотел. Пономарь привык двигаться в доме священника неслышно, почти не дыша, чтоб не помешать раздумьям пана священника, его молитвам. У него всегда хватало времени подождать. Он мог постоять в дверях или на худой конец посидеть у кухарки.
Священника сперва изумило столь неожиданное появление. Он заволновался, подумав, что кто-то уже довольно долго видит его погруженным в тяжелую думу. Но тут же вспомнил, что сам посылал за пономарем. Овладев собой, он расправил брови и взглянул на пономаря открыто и приветливо.
— Пора звонить к заутрене, — проговорил он с легким укором. Пономарь попытался улыбнуться. Но это ему не удалось. Повинны в том были, скорее всего, большие густые усы, которые он едва ли не впервые в жизни ощутил как неприятную обузу, как нечто чуждое, своего рода рога, делающие человека неуклюжим и смешным. На лице его отобразилось лишь жалкое подобие улыбки, он выдавил ее из себя, растянув губы от уха до уха, отчего на глазах проступили жгучие слезы. Ему пришлось заморгать, словно глазам было больно. Они и впрямь были поражены конъюнктивитом.
Да, пора было звонить к заутрене. Но сегодня он не рискнул это сделать. Пан священник, наверное, помнит, что сегодня день святого Венделина.
Пономарь не ошибся. Сегодня двадцатое октября. Такой день, когда христианский люд славит патрона пастырей — святого Венделина. Но священник не нашел в том причин медлить и не звонить. Ведь и на святого Венделина тоже служат заутреню. Установленный порядок церковного года сегодня отличается лишь тем, что служат в старой церквушке за деревней, поставленной в честь этого скромного святого.
— Да, в старой церквушке, — эхом отозвался пономарь, тряся большой головой, чтобы придать своим словам надлежащую выразительность.
Священник отметил это и все понял. Подняв брови, он пристально взглянул в лицо пономаря, и тут его словно осенило. Старая церквушка находится за деревней, как раз в Зеленом Куте, а молодой поручик вчера проговорился, что именно туда, в те места отведет отряд; значит, им придется встретиться еще раз. Священник на мгновение застыл на месте. Омертвелыми чувствами нельзя было сразу объять мысль, внезапно озарившую сознание. Ощущение было такое, словно мозг пылает. Словно его поразила ослепительная молния, и в ее белом пламени он увидел изможденное, позеленевшее от гнева лицо молодого поручика, которое на глазах у проповедника превращалось в лицо израненного, истекающего кровью Христа. Священник не мог собраться с мыслями. Лишь одно он сознавал ясно — ему было знамение, которым надо руководствоваться. Он вдруг снова обрел бодрость духа, а сердце перестало болеть. Поднялся и твердо сказал:
— Да, нужно звонить в старой церквушке.
Пономарь с трудом проглотил комок, застрявший в горле, кистью руки утер покрывшийся испариной лоб и обвисшие усищи и несколько раз шмыгнул носом.
— Хорошо, отзвоню, — отозвался он, покорно подчиняясь несокрушимой воле священника. Наморщив бугристый лоб, он перехватил засаленную шляпу другой, более ловкой рукой и быстро припал на свою короткую ногу, словно собираясь уйти. Но не мог сдвинуться с места. То ему мешала шляпа, то искалеченная нога, то маленькие слезившиеся глазки. Без сомнения, он хотел оправдаться за эту свою мешкотность, но слова снова застряли в горле комом. Пономарь изо всех сил старался совладать с собой.
Священник тем временем задул свечу. В комнате сразу похолодало. Откуда-то из сумрака выступили углы… Теперь они были острыми, как сложил их каменных дел мастер… Тиканье часов, расплываясь по комнате, громко отдавалось повсюду. Фигуры на святых образах выступали из рам и с любопытством озирались вокруг. Невозможно было не заметить этих перемен. Они и впрямь возвещали новый день. Священник смиренно принял это к сведению. Обернувшись, он сделался снисходительнее к старому пономарю. Ему была совершенно понятна тревога, из-за которой лоб у пономаря покрылся испариной, а на глаза навернулись слезы. Конечно, в это утро подобную тревогу пережили все жители деревни, пробуждавшиеся под драночными крышами своих халуп. Пономаря дома ждала жена, больная водянкой, и пятеро слабеньких сопливых ребятишек. Он хотел бы не отлучаться от них, поскольку лишь рядом с ними чувствовал себя уверенно. Опасность грозила сейчас отовсюду. Что-то недоброе носилось в воздухе. Это чувствовалось, стоило только распахнуть дверь или, подойдя к окну, взглянуть на безмолвную гору, притихшие поля и хмурое небо. Казалось, будто собирается гроза, но черные тучи не громоздились на небосклоне, только воздух был чем-то отягчен и глух, словно за ночь в нем вымерзли всякие звуки. Человеку необходимо было чувствовать кого-то поблизости, видеть блестящие глаза, слышать родной голос, чтобы пересилить страх. Кто теперь пойдет в Зеленый Кут! Говорят, там подымется стрельба. Обыкновенные люди имеют право на свою жизнь, и даже служение богу не принудит их расстаться с нею. Священник понимал это и простил пономарю его слабость. Решил, что заутреню отслужит сам, только попросил пономаря прислать к нему каких-нибудь парней посмелее — и отпустил его.