Маргита Фигули – Словацкие повести и рассказы (страница 25)
— Выход-то есть, — подтверждаю я.
Все встрепенулись. Фонарь догорает, но я вижу, что люди обратили ко мне свои бледные лица.
— Да, товарищи, есть, — повторяю я. — Только если помогут сверху. Сами мы не пробьемся аж до Страшного суда.
— Сверху, хм… — бормочет Грнач.
Может, хотел что-то возразить, усомниться в моем выводе или предложить какое-то свое решение. Но все это так, для разговора… Он прекрасно понимал, что к чему и каково наше положение.
— Если нельзя вверх, вернемся вниз, — отозвался железнодорожник.
Мы с Грначем посмотрели на него — такую глупость может предложить только отчаявшийся человек. Он и сам это, видно, понял, потому что тут же опустил глаза.
— Там, конечно, теплее. Но единственный путь — это вверх.
— Но как? Вы сказали…
— Итак, дело ясное. Единственный путь — вверх, но сами вверх мы не поднимемся, разве что крылья у нас к утру вырастут. В облике простых смертных мы вверх не взлетим. Кто-то нам должен помочь, иначе спасенья не жди.
— Проклятие! Лучше бы мы…
— Может, и лучше, — подтвердил я. — Но кто знает, где бы ты был сейчас. А так у тебя все же есть надежда, что вернешься домой. Фронт отодвинется, придут русские, а наши ведь знают про нас, спасут. Речь идет лишь о том, чтоб выдержать. Наверняка шахту взорвали в последнюю минуту. Тридцать метров — не бог весть какое расстояние. На веревке вытащат как-нибудь наверх. Положение не такое уж безнадежное, как нам кажется. Как-нибудь переждем до утра. Сядем поближе друг к другу — будет нам теплей. Поскольку немцы ушли, помощь может появиться каждую минуту. Но мы должны дать знать, что живы. За нас я не боюсь, а вот железнодорожник и металлист вызывают опасения. Была бы шахта свободна, посвистывал бы я, не тужил, но за решеткой из дерева и металла как-то не по себе.
Больше мы не разговаривали.
Мы прижались друг к другу и грелись как могли. Фонарь мигал, сверху беспрерывно капала вода. Сперва мы на это не обращали внимания, но, когда сырость доняла нас, мы стали тереться друг о друга, будто завшивленные. До утра еще далеко. Мы переместились в другой угол, где, как нам казалось, было не так холодно. И все же у всех зуб на зуб не попадал.
В полночь зашевелился Грнач.
— Мы должны спуститься ниже, — сказал он.
Видно, думал об этом уже с полчаса.
— Можно, только сумки оставим здесь.
Грнач подкрутил фонарь. Стало светлее. Он первым начал спускаться. Не успела еще скрыться голова Грнача, как снизу раздалось его ворчание. Ворчал он основательно, и, когда вылез обратно, попытку спуститься сделал я. Но и мне не повезло. Лестницу под нами залило, и лед так смерзся, что между перекладинами нельзя было просунуть ногу.
Мы оказались в ловушке.
7
Кто знает, который был час. Мы даже не посмотрели на часы. Окоченели, но повскакали сразу все, кроме металлиста:
— Э-ге-гей! — крикнули нам сверху.
— Э-ге-гей! — заорали мы в ответ.
Более мой, до чего же мы обрадовались! Мы находились в том же положении, что и час-два назад, однако чувствовали себя, будто уже выбрались на свет божий. Ни у кого не было сомнения, что кто-то нас сверху окликает. Кто-то, Кто знает про нас. Помощь приходит сверху! Все ожили, каждый за что-нибудь хватался, чтобы выбраться поскорее. Но сделать мы ничего не могли, помочь должны были те, что находились наверху. Мы двигались как лунатики, вертелись на месте, пытались использовать лестницу, мешая друг другу.
— Э-ге-гей! — неслось сверху.
— Э-ге-гей! — летело снизу.
— Мы живы! — кричим мы вверх.
— Опускаем трос, внимание! — слышится чей-то голос. Голос звучит глухо и неясно, обычный, ничем не примечательный голос. Будто кто-то кричит в треснувший глиняный кувшин. Главное, смысл мы понимаем. Возможно, до нашего слуха и не мог он дойти, мы улавливали смысл крика каким-то иным способом, не зависящим от звуковых волн. Мы ясно понимали, что сверху опускают веревку. Ха-ха-ха, смеемся мы. Знакомая история для шахтера. Знакомая потому, что такие случаи бывали. Мысленно мы уже видим перед собой крепкий тонкий стальной трос, на конце которого висит кожаное сиденье. Такие вещи случались в моей жизни. Каждый бывалый шахтер хлебал эту шахтерскую похлебку. Случались, случались и со мной, когда был помоложе. Ох, и намахался же я топором, и покидал бревен, вися вот так в кожаном седле между небом и землей. Кто-то из нас, старших, я или Грнач, должен будет подняться первым. Я готов первым пуститься в путь, но кто знает, что думает об этом Грнач. Если захочет, пусть он будет первым. Лишь бы не подумал, что я уклоняюсь. Так постепенно я приходил к мысли, что первым отправится Грнач, а я буду последним. Придется подбадривать тех, кто еще не знает шахты.
Что-то затрещало.
И мы скорей почувствовали, чем увидели, как в шахтный колодец обрушились бревна и глыбы бетона.
— Вот это да! — засмеялся я.
Наверху правильно действуют. Сперва надо освободить колодец от завала. Для этого трос с грузом опустят в колодец и поднимут. И снова: вниз — вверх. Что некрепко заклинило — все обвалится. А потом и то, что покрупнее. И в самом деле, внизу шахты еще раза два-три прогромыхало. И наступила тишина.
Над нами совсем посветлело.
То тут, то там наплывали какие-то неясные тени. Это кто-то, наверно, заслонял собою ствол шахты. По всему кажется, что наступил мир. Стрельбы не слышно. Может, войска уже прошли. Наверняка, если очередь и до нас дошла. Но сейчас не время ломать над этим голову. Надо быть внимательным к тому, что нам сигналят. И следить, когда спустится трос.
Железнодорожник Громада совсем изменился. Снова он был мужчина как мужчина. Бледный, правда, немного и под глазами мешки.
И опять.
— Э-ге-гей!
Мы увидели, как высоко над нами что-то засверкало. Это был фонарь, прикрепленный к тросу.
— Э-ге-гей! Опускаем!
— Э-ге-гей! Опускайте! Дадим знать! — кричим мы снизу.
Как все это просто. Когда фонарь опустится к нам, мы притянем трос. Человек осторожно сядет на сиденье, привяжет себя ремнем и только после этого повиснет над колодцем. Он уже не будет думать о том, что под ним, а только о том, что там, наверху. Освобождение и светлый день. Он найдет равновесие, и можно будет поднимать.
«Пошел!» — слышится мне сигнал, означающий, что к подъему все готово.
Мы с Грначем стали разбирать крепление для того, чтобы можно было вылезти в колодец и сесть в седло. Мы и забыли, что насквозь промокли и окоченели. Кровь стучала в висках. Через минуту отверстие в креплении было готово.
— Э-ге-гей! Ждите! — кричим мы, ибо видим перед собой раскачивающийся конец троса с фонарем. Мы все смеемся над дьявольской игрой, которая должна освободить нас из этого черного ада. Грнач притянул трос. Трос был крепкий, стальной, он мог выдержать груз, в двадцать раз превышающий вес человека.
— Садись, Яно, — говорю Грначу, — а я останусь с людьми. Возможно, ты и не пробьешься с первого разу — придется потрудиться.
Я думал, что он не согласится, однако Грнач, несомненно, ждал, что я его пошлю первым. Он ни слова не возразил, нахлобучил шапку, взял топор и сел в седло. Он перепоясался ремнем, затянул пряжку и посмотрел вокруг, давая понять, что он готов.
— Яно, — повторяю я еще раз, — будь осторожен и, если надо еще пробить, пробивай. Возьми с собой фонарь.
Я протянул ему фонарь и потихоньку стал отпускать трос. Грнач немного поерзал в седле и наконец повис над четырехсотметровой глубиной. Трос слегка раскачивался, то приближаясь к нам, то отдаляясь. Я протягиваю ему рейку, с помощью которой он будет устанавливать равновесие.
— Пошел! — кричу я вверх.
Трос странно задрожал. А у меня такое чувство, будто кто-то положил мне на плечо теплую ладонь. Будто кто-то мягко и осторожно разбудил нас от крепкого сна. А Грнач тем временем потихоньку поплыл вверх. Сперва он виден весь целиком, потом исчезает голова, небритое лицо, вот болтаются одни только ноги, наконец и они исчезли. Один только фонарь светится над нами.
Мы уже не видим Грнача, но все еще стоим затаив дыхание. Ждем, будет он подавать голос или нет. Несколько раз нам казалось, будто сверху долетают чьи-то голоса, но голоса Грнача мы не разобрали. Становилось то темнее, то светлее. А потом вдруг что-то заслонило отверстие колодца. И раздался неясный вскрик.
Наверно, это Грнач встретился со светом божьим, с солнечным днем и товарищами, которые нас спасают.
У всех отлегло от сердца.
Кто же следующий?
— Путь свободен! — кричат сверху.
Теперь не следует бояться. Поднимут и такой груз, каким является солидный мужчина.
С грехом пополам мы посадили металлиста. Он не сопротивлялся, позволил себя связать, как малый ребенок. Даже безразличие вроде бы исчезло с его лица. Мне казалось, что он улыбается.
— Осторожно! Металлист! — кричим мы вверх. Грнач уже там — он знает, как поступать. С металлистом надо поосторожней, раз уж он такой.
— Пошел!
Трос стал медленно двигаться.
«Глигауф!»[9] — кричим мы по старинке вслед металлисту.
8
А потом мы связали мешки.
Но сперва подняли молодых. И наконец устроился в седле я. Это было гораздо труднее — некому было придержать меня, пока я найду равновесие. Пришлось концом топорища отталкиваться от стен и тем самым утихомиривать раскачивание. А там можно и подниматься. Странно у меня на сердце. Как я мечтал выбраться отсюда на свет божий, а теперь явно ощущаю, что на душе тоскливо. Мне бы хотелось пожать чью-то руку и перекинуться на прощанье словечком! Все уже наверху, и некому крикнуть старое шахтерское: «Глигауф!» Выемка уже погрузилась во мрак, и только отчетливо слышен звук падающих капель. Как бы то ни было, но шахта все же нас спасла, конец нашему заключению, я поднимаюсь к свету. Пора, наверху ждут сигнала.