Маргита Фигули – Словацкие повести и рассказы (страница 14)

Женская хитрость — снимем шляпу пред ней! Тот, кто попадется женщинам на удочку, как правило, остается с носом. Безбрежным альтруистам, легковерным агнцам и прочим непрактичным мечтателям прямо-таки на роду написано получать мат в супружеских партиях.

Задаваться вопросами я начал много позже. Мысленно я спрашивал себя, в чем причина крушения нашего брака, что я такого сделал. Может быть, это результат материальной необеспеченности, сексуальной дисгармонии, жилищного кризиса, моей слабости к спиртному, эмансипации женщин… Вопросов всплывало много, а удовлетворительного ответа я не находил.

И ведь если бы она явилась с рыданьями, если бы каялась… То, что она вообще пришла и сказала правду, была ее добрая воля. Стоило ей захотеть, она могла бы молчать и дальше, могла тянуть все это еще долгие годы. Раз уж я ни о чем не догадался до той поры, у меня бы и после не появилось подозрений. Она сама пришла ко мне с повинной, но на это ее толкнули не угрызения совести и не страх перед небесным судом. Она рассказала потому, что обман теряет свою сладость, если он долгое время сходит с рук.

Никакой альтернативы в решении нашего супружеского кризиса она не предложила. Она хотела только одного — развода, как можно скорей, и я своим влиянием в сферах, где решаются бракоразводные дела — она так и выразилась, явно переоценивая мое влияние, — должен был ей в этом помочь. Она говорила об этом так, словно вторым участником бракоразводного действа будет кто-то посторонний, а не я сам. Уж это мне простодушие, с каким она выложила свои желания! Перед такой изощренностью я просто не нашелся, что сказать.

Последующие дни я провел словно в дурмане. И лишь по прошествии какого-то времени обрел способность рассуждать трезво. Я выложил все аргументы за и все аргументы против и увидел, что первые много весомее вторых. Я дал ей предварительное согласие на развод с одним условием: сам я ничего делать не стану и хлопотать не буду, пускай одна расхлебывает все до конца.

Две недели я спал в кухне на кресле-кровати. Мой предполагаемый преемник в супружестве был настолько деликатен, что ни разу не переступил порога нашей квартиры, всегда прощаясь с нею у дверей. И напрасно, он мог бы приходить безбоязненно. Люди начитанные и образованные теперь не бьют по морде за такой пустяк, как супружеская измена.

Жалко, что женин поклонник ни разу не зашел в квартиру. В результате я так и не узнал, что собой представляет этот молодчик. Я не знаю, блондин он или брюнет, молодой или старый, холостой, разведенный или вдовец. Просто досадно, что мне ничего о нем не известно. Было бы легче на душе, если бы я с ним познакомился. Я знал бы, что он за человек, чего от него можно ждать, как он относится к детям. Да-да, если бы я с ним познакомился, я мог бы представить себе, как он будет относиться к моим сыну и дочери. Однажды я спросил жену, кто же этот счастливчик, который займет мое место. Вроде хороший человек, по ее словам. Образованный и душевный, в прошлом несчастливый. Но кто же поверит словам влюбленной женщины! Больше я ни о чем ее не спрашивал.

Дети. Я знал, что мне будет недоставать их болтовни, вопросов, горящих глазенок. Я знал, что придет череда тягостных дум, кошмарных сновидений, что не одну ночь я проведу без сна, изнывая в тоске по ним. Здесь останутся мои дети. Не будь их, возможно, человек только встряхнулся бы, как собака, взвыл, залаял, может, и укусил бы и пошел бы своей дорогой. Но когда обзаведешься детьми, все это сложнее, мучительнее, тут уж встряхивайся не встряхивайся, легче не станет.

Рано или поздно, но ты примиришься с фактом, что подле женщины, которая была тебе близка, чужой мужчина. Но с мыслью, что этот чужой мужчина формирует характер твоих детей, что он дает им хлеб насущный или держит впроголодь, — с этим смириться непросто, эту пилюлю нелегко проглотить, мусолишь ее, мусолишь, а она все равно застревает в глотке. Многие пыжатся, изображают из себя сильную личность, но тщетно, любой из нас, кто прошел через это, имеет метку, шрам, который и годы спустя всякий раз ноет живой болью при малейшем прикосновении.

Я ушел из дому к приятелю, у которого жена лежала в больнице. Потом жена приятеля вернулась домой, и мне пришлось искать другое пристанище. Я нашел его высоко над городом, на туристской базе. Но выдержал там только одну ночь, следующую же предпочел продремать в забегаловках, в кино и в ночном кафе.

Утром, невыспавшийся и мрачный, я сразу же пошел к начальству и попросил немедленно освободить меня от работы. Шеф не пришел в восторг от этого предложения, но отнесся с пониманием к моим доводам и лишь признался с тоской, что действительно не может помочь мне с жильем.

В тот же день я покончил со всеми формальностями, к обеду уже был свободен и мог идти, куда вздумается.

Первым делом я пошел в свой бывший дом. Достал из чулана самый большой чемодан и сложил туда вещи первой необходимости. Дождался, когда дети вернутся из продленки, написал на листочке дядюшкин адрес и дал его дочери.

— Я буду теперь жить вот здесь, вы меня найдете по этому адресу. Пиши мне иногда, что вы делаете, как живете. Ведь ты уже большая, — сказал я ей. — И присматривай за Яником. — Я погладил ее по головке и задумался.

Дети стояли друг подле друга и молчали. Они безмятежно глядели на меня, не плакали, не висли у меня на шее. Казалось, они совершенно не понимают, что происходит, даже не догадываются, что все это значит. Спокойствие и молчание детей делали мой уход не столь трагичным. Я быстренько поцеловал того и другого, взял чемодан и вышел. На лестничной площадке я остановился и протянул дочери, которая провожала меня, ключи от квартиры.

— Зачем ты отдаешь их мне, как же ты откроешь, когда вернешься? — спросила девочка, и в ее голосе я уловил какой-то страх.

При этих словах я окончательно убедился, что мои бессловесные, безразличные на вид дети даже не подозревают, что происходит у нас в семье. И мне казалось, что так оно и лучше.

Мы сидели и молчали, а тем временем наступили сумерки. Тогда Маргита встала со стула, сложила в ведро тряпки и щетки, направилась к выходу, там обернулась:

— Смотри не забудь прийти ужинать! — и погрозила мне пальцем.

Я наблюдал за ней в окно, пока она шла. Сгорбленная старушка тихонько плелась по тропинке, вид ее высохшей, одряхлевшей фигурки посреди опустелого сада, в сгущающихся сумерках ноябрьского вечера вызвал во мне волну печали, сострадания и благодарности. Я бросился на кровать.

Погожие дни кончились, пошли дожди. Они начались позже, чем в прошлые годы, но зато были обильнее. Лило беспрестанно, днем и ночью. Окрестности примолкли, люди попряталилсь в дома. Без особой нужды никто и носа на улицу не высовывал.

Ветер срывал с деревьев последние листья, застревал в оголенных, обезображенных кронах, корежил ветви, пригибая их к земле.

Едва наступал день, как уже начинало смеркаться. Над крышами ползли клубы свинцовых облаков, задевая за трубы. Печаль и уныние обволакивали окрестности.

В комнате было тепло. Топилась печка, рядом стояла полная корзина дров.

Я лежал на кровати и подремывал. Лежал без движения довольно долго. Но потом спустил ноги с кровати, встал и подошел к окну.

Снаружи ничего не изменилось. Ветер по-прежнему завывал как бешеный, шел мелкий, частый дождик. Было всего два часа пополудни, а уже смеркалось. Я едва мог разглядеть соседний дом.

В этот момент я увидел, что прямиком через сад кто-то идет. Когда человек подошел ближе, я узнал дядю.

Дядя был в черном резиновом плаще с капюшоном. Мне этот плащ был знаком. Теперь таких уже не делают. Дядя приобрел его много лет назад, вскоре после войны, когда работал в дорожном управлении смотрителем дороги. Ему удалось купить плащ буквально за гроши и за два литра житного самогону в придачу у какого-то спекулянта из города. Черт его знает, почему спекулянт уступил плащ так дешево, вероятно, ему позарез был нужен этот самогон. В те времена такой дождевик был сущим кладом. Когда дядя вышагивал в нем по шоссе через деревню, все головы поворачивались ему вслед. Далеко окрест не было тогда более элегантно экипированного дорожного смотрителя, и дядя сознавал это. Каждый божий день он брал дождевик с собой. Он не расставался с ним, даже если с самого утра жарило солнце. «На всякий случай, — говорил он бывало, — случись гроза, а где смотрителю укрыться, когда кругом нет ни одного навеса? Другой, бедняга, вымокнет до нитки! А я нет, надену плащ, пускай себе льет сколько влезет!»

Дядюшка ввалился ко мне, словно водопад.

— Фу ты, ну и погода. Леший его дери! — он отряхнулся, снял плащ и повесил в коридоре на гвоздь. — Возьми вот, почтальонша тебе принесла, — он вытащил из кармана белый конверт и подал мне.

Я тотчас же узнал почерк дочери. Конечно, обрадовался, ведь я здесь без малого два месяца, и это первая весточка от детей.

— От Эвики.

— Читай-читай, я могу подождать, — сказал дядя, — не обращай на меня внимания, я чуток погреюсь, у тебя тут тепло. — Он придвинул стул к печке и протянул к огню руки. Потом подбросил в огонь пару поленьев и закурил сигарету. Курил и слушал, как в печке потрескивают дрова.

Дочка писала о себе, о школе, о подружках и всякой всячине. Почерк, несомненно, принадлежал дочери, и все-таки с первых же строк меня охватило подозрение, что рукой ребенка водил взрослый. Это подозрение пока не подкреплялось ничем конкретным, но чем дальше я читал, тем все более был уверен, что это так. Фразы были на редкость гладкие, мысли выражены связно. Даже между строк не оставлено просвета, а сдобрено дополнительным подтекстом, наводящим на размышления. А вот наконец и улика, которую я искал. В последних строках я прочитал: