Маргарита Теплова – ♰ Наследники Черной Крови ♰ (страница 2)
Виктор сегодня не умирал. Он пробуждался.
Когда он поднялся, в подземелье стало намного тише. Не потому, что тени исчезли. Они – ему поклонились.
Он подошёл к зеркалу, в которое веками смотрелись алхимики, чтобы убедиться, что он – все ещё человек.
В отражении – лицо. Его лицо. Но какое-то искажённое. Глаза – чёрные, как беззвёздная ночь. На лбу – спираль, выжженная изнутри, как клеймо. Но он совсем не испугался. Он улыбнулся. Потому что впервые за всю жизнь он понял, кем теперь поистине является.
Не учёный. Не маг. Не грешник.
Он – начало.
Виктор вышел на улицу. Город спал. Луна смотрела на него, как мать на ребёнка, которого боится…
Он пошёл по узким улочкам, и с каждым шагом чувствовал, как желания людей проникают в него – как аромат, как музыка, как голод. Он остановился у дома, где муж думал о том, как задушить жену. Виктор не вошёл внутрь. Он просто подумал: «Сделай это. Ты ведь хочешь». И через час из дома донёсся крик. А следом – гнетущая тишина. Потом – смех сумасшедшего…
Виктор не пил кровь грешников. Он заставлял её течь…
Затем, он вошёл в пустую церковь. Разбил крест. На алтаре вырезал спираль – символ, который не имел названия, но который видели во снах все, кто когда-либо предавал. Потом сел и начал писать. Перо скрипело, как когти по кости.
«Я сделал это. Я стал тем, кого боятся даже сны. Я не монстр. Я – истина, которую вы прячете под молитвами. Вы назовёте меня вампиром, но я не питаюсь плотью. Я питаюсь вашим грехопадением. Я не убиваю. Я помогаю вам стать теми, кем вы всегда хотели быть – свободными от совести, от стыда, и от лжи. Я – желание, ставшее плотью. Я – первый. Но не последний. Остальные придут. Те, кто пал с небес не за гордыню, а за любовь. Они не будут бороться за власть. Они будут ждать, пока вы сами откроете дверь, потому что каждый из вас носит в себе спираль. Вы назовёте это злом. Но это – эволюция. Я больше не Виктор фон Грааль.»
«И, отныне, я – Каин. Первый из Наследников. И я уже здесь. И я помню ваше имя… »
Перо выпало из его руки. Последнее слово осталось недописанным. На бумаге – клякса. Она растеклась, как будто живая, и приняла форму крыла. Через мгновение она исчезла. Но не испарилась. Она будто ушла. В следующее время. В следующее сердце. В следующую кровь.
Через три дня монахи нашли подземелье. Сожгли книги. Разбили сосуды. Но клякса не сгорела. Она просто не была найдена.
Говорят, она перешла в другую книгу.
В ту, которую ты сейчас держишь в руках.
И если ты почувствуешь, как в жилах что-то шевелится, как будто кровь вдруг стала тяжелее, как будто в твоих снах появилась женщина с чёрными глазами, – не пугайся.
Она пришла не за тобой.
Она пришла, чтобы просто напомнить:
"Ты уже один из нас…"
♰ "Город, где молчат совы"♰
Поезд остановился на станции Блэкхарт так тихо, будто боялся разбудить что-то под землёй.
Софи оторвала взгляд от окна, где за стеклом, покрытым инеем, расплывался мир в серых и синих тонах, и почувствовала, как что-то в её груди – не сердце, а что-то глубже, древнее – дрогнуло, как будто её тело узнало это место, первее, чем ее сознание.
Она не верила в предчувствия. Софи была по профессии – антропологом, человеком фактов, доказательств и логики. Но сейчас, в этом пустом вагоне, где даже эхо шагов не отражалось от стен, а будто наоборот, поглощалось ими, она впервые за долгое время интуитивно почувствовала, что логика, которой она так гордилась, та, что выстроила её диссертацию, её карьеру и её жизнь, – это лишь хрупкий мост над огромной пропастью…
Софи неспешно вышла из поезда, подхватив тяжелый чемодан. Ее приезд в этот город заключался в изучении смерти людей, но не как биологического процесса, скорее, как вербального. Она готовила вторую диссертацию по научной степени в области антропологии. И этот мрачный, разлагающийся город – был идеальным местом для ее исследований.
Воздух здесь был не просто холодным – он был тяжёлым, как вода, как атмосфера подземелья, как дыхание чего-то огромного, что спит под землей. Каждый вдох давил ей на лёгкие, будто Блэкхарт не впускал её, а втягивал, как лес втягивает падшее растение, чтобы оно сгнило и стало частью новых корней.
Над платформой висел тяжелый туман – не белый, не серый, а свинцово-фиолетовый, как синяк на коже мертвеца, и он не двигался, не колыхался, и не таял – он выжидал. Если присмотреться, можно было различить в нём очертания лиц, мимолётных, как отражения в грязной воде, и исчезающих, если на них смотреть слишком долго, но тут же возвращающихся, если отвести взгляд. Будто все они знали, что Софи приехала и будто все они – давно ждали её здесь – в этом проклятом месте.
Никто не встретил её. Никто даже не прошёл мимо. Станция была абсолютно пуста – не просто безлюдной, а вычеркнутой, как страница, на которой кто-то стёр всё, кроме одного слова: «ты».
Ни кассира. Ни носильщика. Ни бродячей собаки. Только рельсы, уходящие в туман, как вены в темноту, и старый указатель с облупившейся надписью: «Блэкхарт. Последняя остановка» – словно предупреждение, что этот город – не место назначения, а конец пути…
Звучало, как будто бы все дороги мира вели сюда, чтобы затем – просто исчезнуть.
Она подняла ручку чемодана и просто пошла пешком.
Дорога в город шла не через лес, а сквозь него, как будто он не был частью природы, а существовал отдельно, как что-то живое, затаившее дыхание. Деревья стояли слишком близко друг к другу, а их ветви сплетались в сплошной свод, не пропускающий свет.
Кора была чёрной, будто обугленной, но не от огня, а от времени, от чего-то, что высасывало из них жизнь, оставляя лишь пустую скорлупу. На стволах – виднелись узоры, вырезанные не руками, не ножом, а, казалось, самой плотью дерева – изнутри, как будто это были шрамы от древних ритуалов, или символы, которые не имели названия, но, сразу узнали её пальцы, когда она, коснувшись одного из стволов, почувствовала, будто читала эти символы на незнакомом ей языке, который Софи, казалось, забыла еще в утробе матери.
И ни одной совы.
Она знала, что в этом лесу раньше жили совы. Много сов. В старых дневниках сельского учителя 19 века упоминалось:
«Совы Блэкхарта – не птицы. Они – стражи. Они молчат только тогда, когда город готовится умереть».
Тогда она посмеялась с глупой легенды. Теперь – не могла.
Потому что они все – молчали.
И, это молчание было громче любого крика. Оно висело в воздухе как предчувствие, как приговор, как голос, который говорит не словами, а внутри нее, и она шла, ощущая, как каждый ее шаг, будто провоцирует лес. Как будто он знает, что она не должна быть здесь, и что её кровь – не та, которую можно пролить без последствий, что в ней есть что-то, что лес хочет взять себе, но боится…
Когда она вышла из темного леса, город лежал перед ней, как труп, прикрытый саваном тумана, дома – старые, с провалившимися крышами, и облезшими окнами, похожими на пустые глазницы. И улицами, вымощенными камнем, который, казалось, медленно дышал, поднимаясь и опускаясь, как грудь спящего великана. Как ни странно, не было ни одного фонаря, ни одного зажженного света в окнах, кроме единственной горящей вывески – тусклой, как уголь в пепле:
«Черный ворон» – название горело посреди всего остального туманного мрака, словно приглашение. Как будто, сам город выбрал для неё место, где она должна остановиться, где она должна что-то начать, где она должна была что-то вспомнить.
Она обреченно, без особого энтузиазма, вошла внутрь гостиницы. Дверь скрипнула, отворившись, но звук не отразился от стен. Он исчез, как будто его съели. Внутри царил полумрак, а в воздухе витал запах старых книг, плесени и чего-то сладковатого, как мед, вперемешку с запахом железа, который ассоциировался только с кровью.
За стойкой была женщина не понятной внешности. Не старая. Не молодая. Просто не такая, какой должна быть сотрудница ресепшена. Её лицо было слишком бледным, почти прозрачным, а глаза – слишком тёмными, как будто зрачки растеклись, поглотив белки. На ее шее красовался шрам. Не случайный и не от ножа. Шрам был в форме спирали, как будто его сделали специально. Как клеймо, или как символ, который Софи несколько раз видела в своих снах, но не могла нарисовать, потому что почти сразу его забывала, и ее рука, отказывалась его воссоздать на бумаге.
– Софи Лейн, – сказала женщина, не глядя в журнал и не поднимая глаз на прибывшую гостью, будто читала её не по документам, а по пульсу, по запаху, по тому, как её тень падает на пол.
– Антрополог. Приехала из Лондона. Два года назад вы написали диссертацию о культурных проявлениях массового истерического поведения в изолированных сообществах. Вы приехали за новыми исследованиями? Можете не отвечать. Вопрос – риторический. На самом деле, я думаю, что здесь – вы ищете себя.
Софи замерла в состоянии шока, а её сердце пропустило удар, и в этот миг она поняла, что всё, что она считала своей жизнью, своим выбором, и своей судьбой, – может быть лишь отражением чего-то большего, что идёт за ней, словно тень, которую нельзя сбросить.