Маргарита Симоньян – Черные глаза (страница 11)

— Наверно, — крикнула в ответ вторая, вытирая руки от черной грязи. — А ты лаврушку делаешь в аджику или только петрушку?

— С ума ты сошла, какую лаврушку?! Чему тебя мать учила?

— Как будто ты не знаешь, что у меня мать — грузинка. Чему она могла научить? — ответила Мрамза, и обе женщины снова нагнулись над красным реганом.

Весь Сухум мгновенно узнал, что началась война. Никто не удивился, а некоторые даже обрадовались. Старшеклассницы вынесли на руках грудных сыновей, чтобы будущие герои привыкали к виду крови. Мужчины похватали лопаты — откапывать ружья в сырых огородах. Справа и слева слышалось:

— Амха! Копай левее от кинзы! Я там гранатомет в прошлый раз зарыл!

Коровы орали как свиньи, петухи трубили походные марши. Младшие школьницы выли о том, что останутся девками. Правда, не было видно нигде агрессивных грузин — что несколько странно, но непринципиально.

Сняв красивые брызги, мы примчались на местную телестудию перегонять материал в Москву.

— Ой, где такая красота? — спросила Москва.

— В Абхазии.

— И какая у вас там в Сочах погода?

— Мы не в Сочи, мы в Сухуме. Это разные города. И даже разные страны.

— Поняаааатно. У них там война, что ли, началась?

— Она у них и не заканчивалась.

— Поняааааатно. Ой, а это что мимоза? Мимоза на дереве растет? Ой, а я всегда думала, что она как розы… Подожди, с тобой Ревенко хочет поговорить.

Ревенко был снова бодр, как будто только что отдохнул в одном из целебных сухумских пансионатов.

— Ух ты, какой прикольный репортажик получился! И армия такая мощная у абхазов — кто бы мог подумать. Жаль только, в эфир не пойдет.

— Как не пойдет, Женя? — заорала я на том конце провода. — У твоего отца совесть есть, проклинаемый ты человек?

— Ну, понимаешь, Ритуля, мы думали, что ТАМ будет три совещания, а ТАМ было четыре. Вот твой сюжет и не влезает в программу.

— Послушайте, — говорю, — Евгений. Я не знаю, какая у абхазов армия, но партизаны у них отменные. И эти партизаны очень не любят людей, которые не ставят в эфир сюжеты про учения абхазской армии. И тебе придется иметь от них кровную месть всю твою оставшуюся жизнь. И тебе, и твоим дочерям, и дочерям твоих дочерей!

В общем, сюжет в эфир пошел. Мы с Асланом Сосланычем напились на радостях чачи у него во дворе. Московский военкор где-то добыл козленка и сам пожарил его на вертеле — научился в одной из своих живописных командировок.

Министр все прокручивал запись моего репортажа, тыкал в нее пальцем и умилялся:

— Ты посмотри, какая техника, какие бойцы! Я тебе должен сказать — я никогда не думал, что у нас такая армия!

Расчувствовавшись, он стукнул военкора кулаком по колену.

— Молодец эта Марианна, скажи, нет, да?

— Она Маргарита, — ответил военкор и посмотрел на меня своим знаменитым прищуром.

Через три часа закрывалась на ночь граница, а у него был ночной самолет.

— Ну что, до встречи в Останкино, — сказал военкор и полез в карман своей синей ветровки.

— Это — тебе.

Он протянул мне заляпанную маринадом кассету с той самой американской песней, которую я никак не могла найти.

— На память, — он усмехнулся одной половиной губ.

В Москву меня перевели в тот же год, в октябре. Когда там срывалась уже первыми заморозками зима, а в Сухуме еще не заканчивалось благодушное лето.

Военкор встречал меня в аэропорту. На лимузине. На белом лимузине. Заляпанном серыми брызгами скорой зимы.

— Ну, что, вот тебе и Москва! Может, она еще не запомнила, как тебя зовут, но встречает тебя уже как звезду, — сказал военкор.

В лимузине он откупорил бутылку шампанского. С его насмешливых скул уже успел сойти недавний загар.

Мы ехали по замызганному Подмосковью, и я замечала унылый пейзаж, который теперь должен стать моим ежедневным прибоем — плешивый лесок с кривыми березками, скрипучая мокрая трасса, билборды, полные фотогенично счастливых людей с венировыми улыбками.

— Так на чем мы с тобой остановились на пляже? — спросил военкор, прищурив глаза и наклонившись ко мне.

Но в отсутствие запаха подгнивающих водорослей на прибрежных камнях острый запах его одеколона мне вдруг показался каким-то пресным.

Фиолетовая маргарита

Как обычно, на майские я сбежала домой. Дома мы катались на велосипедах по мокрому гравию строящихся олимпийских объектов — еще в прошлом году они были просто ничьим бескрайним болотом, где сырели в фанерных хибарах старообрядцы, пересидевшие местную малярию, весенними январями проклевывались цикламены, а к сентябрю грузнели инжиры; еще в прошлом году голубая ажина заплетала колючими плетками озеро с прилетавшим орлом-змееядом, тупомордыми черепахами и клубками пугливых змей, сторожил комаров краснокнижный кавказский тритон, а в густых камышовых маршах стрелял жирненьких перепелок мой троюродный брат Фауст Алты-Барбакян.

Первого мая мы с Рузанкой сидели в кафешке у волнореза, грызли жаренную в кукурузной муке барабульку, которую дядь Майдрес только что выгрузил со своей ржавой лодки прямо на пляж.

Голубоватые питерские прыгали с нашего волнореза в пятнадцатиградусную волну.

Сидим, грустим о былом, пьем подозрительно фиолетовую маргариту.

— Говорят, если налить мужу в ухо ртуть, никто не узнает, от чего он умер, — философски замечает Рузанка. — Только ты не пробуй. Это пока не доказано, — предупреждает меня.

Заходит наш брат Фауст — в черных джинсах и черной рубашке, по-гусарски расстегнутой до пупка.

— Бен Ладена убили! Надо отметить! — Фауст шлепает на стол липкий пластиковый пузырь с прошлогодним вином.

— Не обнимай его! — предупреждает Рузанка. — Он хочет сына Лионеллем назвать.

— Почему Лионеллем? — косточка от барабульки застревает у меня в десне.

— Потому что он будет великий футболист! — объявляет Фауст. — Я курятник продам, виноградник продам, даже аудиосистему продам, которую новую только что взял — и уедем все в Барселону! Я уже ему форму футболистическую купил!

— УЗИ делали, точно знаете, что мальчик? — спрашиваю я.

— Нет, какое УЗИ, это в Хосту надо ехать. Я без твоего УЗИ знаю, что мой сын будет великий футболист — Лионелль Фаустович Алты-Барбакян!

Ресторанная кошка выныривает из-под стола и смотрит на Фауста с недоумением.

Мимо проходит опечаленный дядь Майдрес. Его черные джинсы сверкают на солнце чешуйками барабулек.

На прошлой неделе сын дядь Майдреса украл школьницу из Ачмарды, и теперь нужно делать свадьбу. То есть придется немножко где-то слегка поработать. А ведь не княжеское это дело. Оттуда и грусть.

Дядь Майдрес вклеивается в пластмассовый стул и отпивает из моего бокала фиолетовой маргариты.

— Ба, это что за отраву ты пьешь! — сплевывает дядь Майдрес и заказывает себе две таких же.

У дядь Майдреса была тяжелая жизнь. В двадцать пять он купил себе первую в Адлере белую «Волгу», а в тридцать ему дали пятнадцать за то, что он в Туапсе брал по четыре копейки, а в Ростове продавал по одиннадцать луковицы гладиолусов. До первых пятидесяти тысяч, то есть до безоговорочного расстрела, аккурат полтинник всего не успел заработать.

— Дядь Майдрес, если б ты тогда не сел, сейчас Абрамович тебе бы кофе варил! — восхищается Рузанка.

— Абрамович кто такой? — фыркает дядь Майдрес. — Местный? Я его не знаю.

Дядь Майдрес окидывает презрительным взглядом голубоватое тело девицы на волнорезе.

— Знаешь, да, тут трубу прорвало, канализация прямо в море течет? Нам с Карипиди немножко денег дали трубу прикопать. Но я решил сначала всю барабульку поймать, пока она этого дерьма не покушала. А теперь племянницу встретил тем более — кто умрет, если завтра прикопаем? — успокаивает дядь Майдрес.

Питерская девица картинно вытягивает голубоватые ручки и ныряет бомбочкой с волнореза чуть правее прорвавшей канализации.

— А знаете анекдот, почему ни один армянин еще не полетел в космос? — интересуется дядь Майдрес.

— Не, дядь Майдрес, не знаем.

— Не знаете? — обиженно фыркает дядь Майдрес. — Тогда не буду рассказывать.

Фауст разливает в кофейные чашечки свое липкое вино.