Маргарита Ронжина – Одиночка (страница 33)

– Здравствуйте!

– З-здрассте, – брат заикался.

– Привет!

Саша неловко освободила пережатую переноской руку, поставила на пол, убрала телефон и села рядом с желтой шапкой. Взяла своего мальчугана на руки, удобно разместила удивительно, как быстро и точно, только она знала, как ребенку будет комфортно и безопасно

– Прикольный мелкий, – одобрил брат, и отчего-то Саше стало очень приятно.

– А ведь я ходила в церковь, – первым делом призналась она. Сама еще не поняла зачем.

– И как? Здорово же? – глаза у желтой шапки загорелись.

– Ой, не слушайте его. Д-д-да Серый просто помешался на этом Боге, – вставил его брат. – Скоро меня насильно п-поведет.

– Удивительно, как ты еще столько лет держишься.

– Да вот еле-еле.

– Подожду годик, а потом, если не возьмешься за ум, то волоком тебя, волоком.

Они оба смеялись, не обращая внимания на взгляды людей. А Саша пыталась найти ответ, чтобы не оскорбить никого, но и не соврать. Врать этим подросткам казалось делом невозможным.

– Не думаю, что это мое. Мне понравилось, как там тихо и как пахнет. Я бы посидела внутри часок-другой, одна, в углу, в тишине. – Саша на мгновение прикрыла глаза, представив покой, а потом снова открыла. – Но ничего особенного я не ощутила.

– В первое посещение так может быть.

– А зачем в-вам это? – спросил брат.

Саша пожала плечами, правой рукой поигрывая пальчиками ребенка.

ради него, ради прощения, ради неодиночества

– Бог внутри каждого. Думаю, вы найдете свой способ обрести его.

– Опять как проповедник или, к-к-как его там, священник. Хватит выступать, бесишь.

Желтая шапка ласково посмотрела на выделывающегося брата.

– Ни секунды покоя, – объяснил брат. – И этот Бог, от которого я уже устал, м-м-мелкому вашему вон тоже надоело, ворочается у-уже, и больница вечная. Я п-просто хочу поиграть за компом и газировку выпить, п-пока могу. А родители…

пока могу, пока могу, пока он может

– Родители, что? – тихо переспросила Саша. Парень махнул рукой.

– Они постоянно что-то невпопад придумывают. Р-раньше мы страдали от совместных походов в лес к комарам – а я дикий инсектофоб, это значит, у меня фобия насекомых, если вы не знали, что такое инсектофобия. У мамы с папой это называлось «быть с с-семьей, семейные традиции, семья навсегда» и так далее. А с-с-сейчас – вечера с кино и едой, видеоигры с отцом, разговоры о книгах с матерью, настолки. С-сколько м-можно! Ну, не постоянно же! Может, я с девчонкой хочу пойти за угол, а тут ваши семейные к-к-киновечера, – громко и деланно простонал брат.

– Сбежать от нас, значит, захотел, – весело хлопнула его по плечу желтая шапка.

– С медсестричкой, – хихикнул брат. – Видел, какие девчонки-интерны в ортопедии?

– А как же.

– У меня д-дистрофия, одна из, разновидность, – брат изменил выражение лица на серьезное, – прогрессирует так, что через несколько лет я смогу только мычать и есть через трубку. Поэтому м-медсестрички мне не помешают.

Саша потрясенно молчала. Брат наслаждался эффектом. Он обращался к Саше, но смотрел на желтую шапку и, казалось, разговаривал больше с ним. Может, смущался ее. Она ведь тоже молода, а ему шестнадцать.

– Состояние может стабилизироваться, болезнь индивидуальная и плохо изученная, – спокойно возразила желтая шапка.

– Сергий, наш Сергий, – картинно вздохнул брат. – Он хочет, чтобы я был тем расслабленным но я пока только лишь тот, всех напрягающий.

– Напрягающий дурак.

– Это верно, твой Бог смешно шутит, а ты у него понабрался, – брат загоготал. А желтая шапка потрепала его по волосам на затылке любовь, это любовь

– Разве у Бога есть чувство юмора? – удивилась Саша.

– Да, большое, как и сердце. Надо больше смеяться. Уныние – грех.

Брат наигранно закатил глаза, а потом стал играть бровями, напоминая про Сергия

– П-пойдем уже, я еще сегодня ничего не ел.

– Хорошо. Только я выбираю музыку.

– Опять свою попсятину поставишь. Лады, но дома музыка моя.

«Дома все его», – подумала Саша, пока они с парнями (желтая шапка поддерживала брата и пусть кто-то может засмеяться, кто-то может показать пальцем или плюнуть – надо же, два парня прилюдно не стесняются своих особых чувств) вместе спускались на лифте и выходили на улицу. Весь его мир скоро сожмется до двора, на который близкие смогут выводить погулять, потом до лавочки у подъезда, а дальше до квартиры, переоборудовать которую при всем желании быстро и как надо не получится, до своей – напополам со святым братом-погодкой – комнаты, и, наконец, его мир не выйдет за пределы кровати.

Мир свернется до крошечного тела – ограниченного, уже ненавистного, причиняющего боль.

Но родители и брат все равно будут любить. Ухаживать, кормить, менять памперсы, переворачивать, протирать пролежни, терпеть страдания и требования скорее закончить это все. Они будут рады поддерживать жизнь, будут отрицать разговоры и просьбы смилостивиться, отпустить, помочь помочь не дохаживать, дать умереть, самостоятельно сделать то страшное, освобождающее, великодушное, но Богом никогда не одобряемое, выпустить его душу на волю. Они никогда не скажут «да» потому что верят в Бога

да, вот зачем нужен, нужен Бог

И тут Саша вспомнила новость, прочитанную и, как оказалось, отпечатанную в памяти пару лет назад, как раз для этой встречи. Девушка отпраздновала свое совершеннолетие и приехала в клинику на эвтаназию. Естественно, не в России. Она сказала, что больше нет сил страдать от боли. Саша не помнила название болезни, но отчетливо помнила свои мысли.

«Бедная девушка», – подумала она тогда.

«А как же родители, как же те, кто остается?» – подумала она сейчас.

Бедные мама и папа, дедушки и бабушки, ведь они же не ожидали, они ее растили, с ложечки кормили, они на своей груди укачивали, ждали – первых шагов, первых зубов, первых слов и первых достижений – ждали; да и мало ли сколько делали банальных вещей потому что это не банальные вещи, это чистая, чистая, веками передаваемая поколениями любовь ведь в итоге у них осталась только жалкая, убивающая тоска.

любовь к своему ребенку

но боль – не их, ее

а как же эвтаназия человеческого горя

человеческой души

и если ты, душа, уходишь, оставь нам хоть ее

– До свидания. Пока, мелкий!

Саша смотрела им вслед. Нагнулась, схватила ребенка из коляски (уже успела воткнуть переноску в раму) и изо всех сил прижала к себе, изо всех сил. Нашла нагретую детством бархатную щечку, приложила к губам и надрывно, громко заплакала.

в первый раз его так целовала

Мальчики постепенно удалялись. Они шли, поддерживая друг друга, включили тихонько колонку с музыкой, о которой старушки на всех лавочках страны не смогли бы подобрать ни одного небранного слова и лишь бы крестились а парень в желтой шапке крестился бы вместе с ними, тихо, а его брат – нет, его брат был бы на этом пути один

Верила она в Бога или нет?

кто знает

Для нее только для нее в этом человеке, в этом почти восемнадцатилетнем парне, в Сергии в Сером – и сыне, и брате, и друге, и будущем прекрасном отце – Бога было больше, чем во всех московских церквях. Вместе взятых.

выходило, что

Бог – это надежда

и вера, и неодиночество, а еще

Бог – это два брата, плечом к плечу идущих навстречу смерти, но лишь один вскоре дойдет, а второй задержится надолго а называется это жизнью

И вот в такого Бога, видимо, нужно верить.

верить, чтобы жить