Маргарита Ронжина – Одиночка (страница 20)
Инна легко пила чай, подливала из чайника себе и дочери. Не изменилась в лице, не остановилась на еле двигающихся Сашиных пальцах – руки той опухли от напряжения, затекли в одном положении от страстных, голодных попыток вырвать кутикулу с мясом. Саша вновь сгрызла ногти, расковыряла прыщи на шее и щеке, а потом жалко попыталась замазать их тональным кремом; она разодрала голову до крови в трех местах и не давала этим местам зажить, потому что трогала их снова и снова.
Тело давало сигналы. О чем-то – об упадке – говорило. Месячные еще не вернулись. Постмолочная грудь усохла, устремилась вниз, выглядела как не до конца набитая – или наполовину выпотрошенная – мягкая игрушка. Грудям не хватало возбужденной полноты. Живости, присущей расправленным плечам и твердеющим соскам. Всему Сашиному телу не хватало, определенно, жизни.
Машенька щебетала. В школе прошел новогодний утренник и всему классу подарили сладкие подарки, и как хорошо, что папа забрал все карамельки, она их просто ненавидит. По оценкам она немного не дотянула до отличницы, а Катя – девятилетняя главная соперница – была этому очень рада. Завидно ей. Нашлась новая музыкальная группа, которая совершенно не раздражает, как эти «бум-бум-бум» – совсем тупые песни, кто их вообще слушает? На Новый год попросила у Деда Мороза – который, конечно, родители (шепотом) – телескоп. И он – конечно, они – не откажет, не откажут, подарят. Дорогой, да.
– Надо теперь и Сашу послушать, – усмехнулась Инна, останавливая Машеньку. Она потрепала малыша по щечке, почти рядом с сине-красной соской, и повернулась обратно к Саше. – Ну, как у вас дела?
– Неплохо, наверное.
А что еще можно сказать? Откуда взять силы на вранье.
– Нормально глотает? – Инна прямо смотрела на Сашу, и та чувствовала, как мешает Машенька взрослым жестким разговорам, честным вопросам и ответам. Но это ей сейчас было на руку.
– Да вроде как.
– Это хорошо! А приступы?
– На том новом лекарстве, последнем, пока нет побочек, – слегка улыбнулась Саша.
Она быстро продолжила про смесь. Про то, как начал потихоньку держать голову – большое достижение, но Инна уже знала. Про их распорядок дня. Про туалетные дела и памперсы. Про купание. Прогулки.
Она говорила-говорила, но понимала – Инну не проведешь. Саша просто «заполняла эфир». И они обе это знали.
Больничная приятельница нетерпеливо стала смотреть на телефон. Пора было прощаться. Пора отпускать. Саша выдохнула. Отодвинула свой нетронутый десерт, достала бутылочку – ребенок уже начал нетерпеливо кряхтеть. Предложила встретиться еще раз. «Да, надо, обязательно!» Обняла Машеньку, обняла ее ухоженную маму. Почувствовала, что прежнее близкое общение пошло вкривь и вкось, но сделать с этим ничего не могла.
Она держала бутылочку, а Инна уходила. Девочка уезжала.
Маша смотрела перед собой. Управляла движениями. Коляска ей повиновалась. Коляска ехала вперед. Маша внимательно следила за узким пространством между столиками. Лавировала, слегка хвастаясь, слегка рисуясь новомодным средством передвижения. Чисто, слезно-прозрачно смотрела в смущенные, заинтересованные лица людей. Нет, не хотела привлекать внимание, хотела просто быть. Быть как все. Хотела того же, что сейчас хотела Саша, – влиться. Только она, Саша, думала о новогоднем настроении.
Но.
Но вполне может быть – не думала.
Она гордо – но не показательно горделиво – держала голову. Не искала в людях вокруг осуждения или жалости, ведь и то и то слишком энергоотдающее, энергозабирающее действие. Ничего не просила. Не ждала. Она просто ехала. Поражала своей красотой и силой. Просто жила и меняла мир. Да, постепенно меняла мир и меняла людей вокруг. Саша была в этом убеждена.
Перед выходом из кафе Машенька затормозила. Обернулась, как купальщица с красной лентой на темно-медных волосах, с согнутой в локте правой рукой, небрежно лежащей на левом плече. Большими глазами посмотрела на Сашу, сложив губки, не улыбаясь, серьезно, нежно, с любовью. Потом взяла протянутую куртку, шапку; надела, застегнулась, взялась за пульт и подождала, пока пройдут спешащие куда-то семьи, куда-то опаздывающие мужчины и мама наконец откроет дверь.
Интересно, как долго этой девочке расти, ждать.
Не чувствовать вину или стыд, а откровенно говорить: «Мне чуть сложнее, чем вам, так вышло, и это ничего. Но возьмите и просто придержите дверь».
Когда Саша вышла на улицу, дороги замело. Ветер легко гонял снежинки. Она тяжело катила коляску с ребенком. А еще этот пакет с подарками. А еще ждать автобуса. Еще идти от остановки домой. Она чуть не взвыла, а потом вспомнила.
Когда выпадет снег, говорила как-то Инна, то Маша…
Да.
Черт возьми.
Папа поверил?
Тридцать первого декабря она притворилась больной и не вышла с ним на видеосвязь. Нашла в себе силы сфотографировать спящего ребенка с выпотрошенной с антресоли гирляндой, в переписке рассказала, какая у них пышная небольшая елка, как смеется ребенок, когда она переключает огоньки, как приятно они вдвоем посидят, поедят, послушают бой курантов и, обнявшись, лягут спать.
Папа поверил.
На это ушли последние – действительно последние – силы.
Дома было шампанское и конфеты – от Инны. Дома был купленный в последний момент, залитый майонезом оливье – как же без него наступит Новый год? Достаточно, чтобы сидеть одной со включенным ноутбуком и встречать то, что встречать не хотелось.
Саша все это ненавидела. Как же она ненавидела дежурные поздравления в соцсетях, от бывших коллег, бывших подруг, дальних и не очень близких родственников. Ненавидела белозубые звездные улыбки на мастерски накрашенных лицах, их сшитые на заказ костюмы и платья, их счастливую жизнь без долгов и сложностей.
Она сходила в ванную, умылась, посмотрела на себя в зеркало. Усмехнулась. Сверкающий мир экрана контрастировал с реальной жизнью. С ее нечистой кожей, растянутой на локтях и коленях пижамой, отваливающейся плиткой и проржавевшей раковиной. С ее одиночеством.
Саша зашла в спальню, проверила спящего ребенка. После того случая она вскакивала – как бы ни уставала и как бы долго ни обходилась без сна – раз в пару часов и судорожно кидалась к его кроватке.
Вернулась в комнату и выключила ноутбук. Закрыла лицо руками, провалилась в черное, страшное, в то, что преследовало ее и во сне и наяву, каждый раз, когда она моргала.
Она не выдерживала.
Ничего не помогало. Ни изнурять тело недосыпом и полуголодом, ни отвлекать нервную систему домашней работой и заботой о ребенке. Мысли прорывались, лезли, разрушали больное сознание, разлагались. Она не могла дать им выход.
Нет. Нет. Нет.
Стоп.
Она выпила налитый бокал – раз.
Налила новый и выпила – два.
Захотела заплакать – три.
Но не смогла – четыре.
Достаточно.
Она стойко продержалась еще день. А утром второго января написала: «Инна, мне нужно с кем-то поговорить, можешь приехать?»
Инна приехала поздним вечером. Что-то доделала дома с мужем, завезла Машеньку к подруге, взяла еды, вина и две большие бутылки мартини.
– У нас есть ночь. Хватит? – деловито сказала она прямо с порога.
Саша не ответила. Обняла рыжую красавицу – уже, конечно, подругу. Заплакала, надрывно, как в детстве. Что-то внутри себя отпустила. Смогла.
И все как есть – как было – рассказала.
семь
У них получился очень долгий разговор.
Долгий монолог, не прерываемый громким дыханием. Инна молчала, кивала, казалось, чувствовала, как нервозно, отчаянно Сашино желание ей раскрыться, как страшно это делать в первый раз.
Саша закончила, замолчала, вдохнула-выдохнула. Чего-то ждала.
– Тебе было совсем плохо. Почему не сказала?
Она замерла. Почти восемь месяцев прожила одна – не считая разовые связи, – без близких, то в больнице, то в квартире, лишний раз не открывая рта, не жалуясь на свое состояние. Копила вину и ненависть. Жалила себя изнутри. Но сейчас неожиданно подумала, что жаловаться-то должен был он, ребенок, пострадавший, а не она, инфантильная недоженщина.
– Я сделала ему много плохого. Какая из меня…
Она так и не сказала этого слова на букву «м». Но Инна поняла.
– Сейчас хотела бы исправить. Но вдруг уже поздно? Вдруг это я виновата, что он останется таким? Как я смогу с этим жить?
Саша сглотнула слюну. Вытерла последние слезы, после которых неминуемо приходит пустота. Отпила мартини. Говорить об этом после тягучего многомесячного молчания было противно и тяжело.
– Когда родилась Машенька… – медленно начала Инна, заправляя пышную прядку в низкий хвост. – Когда она родилась, у меня обострилась тяжелая депрессия.
– Да? – вырвалось у Саши.
– Да. Три психиатра и множество препаратов – полгода мой муж жил один. Как ему казалось. Как потом он делился у семейного психолога. Я была рядом лишь физически. Спала, иногда ела, рисовала в альбоме. Считала пульс. Я и надеялась, и нет, что однажды ночью он возьмет и остановится. Это было страшно.