Маргарита Ронжина – Одиночка (страница 16)
Но ей некуда было убежать.
– Вот и все, у нас с тобой последнее занятие. Да, да, вот так, мой хороший, да, – улюлюкала массажистка. Сашу это раздражало, но женщина ни в чем не была виновата.
– Он что-то дергаться начал, – заметила она, а Саша подтвердила:
– Да, приступы небольшие. Доктор предупреждал, что может быть от лекарств. Мы сходим… обязательно.
«Я соскучилась по тебе».
Инна. За эти пару месяцев они редко переписывались. С чего бы им ближе общаться? Не после разговоров же о цвете какашек, срыгивании, реакции на лекарство, странных подрагиваниях. Малышовые проблемы. Малышовое общение. Про массаж она Инне так и не сказала.
Она ответит потом.
Саша открыла приложение и перевела деньги за массаж.
– Отправила.
– Спасибо, – ответила женщина и ласково заворковала с малышом.
Это массажистка перед ней старается? Или искренне?
– И вам, – кисло улыбнулась Саша.
– Поздравляю с днем рождения!
– С каким? А, да, семь месяцев. Спасибо.
От курса, из-за болезни женщины растянувшегося не на две, а на три недели, Саша не увидела пока никакого результата. Но главное было не это. Она заплатила за последний сеанс, и пятизначная сумма растаяла, превратившись четырехзначную.
Деньги почти закончились.
Бедность, как у сотен тысяч матерей-одиночек, да еще с нездоровыми детьми, почти стояла у нее на пороге. Саша вскипела. Она еле сдерживала себя, чтобы не накричать на беспомощное, зависимое маленькое существо, на женщину, которая все не могла уйти, копаясь то с ребенком, то с молнией на сапоге. Пока ждала, когда же массажистка наденет перчатки и уйдет, то так сильно сжимала ручку на двери, что пальцы онемели.
Наконец-то!
– До свидания, – она пропустила женщину и громко захлопнула за ней дверь.
Села прямо там, в прихожей, на заваленный детскими вещами комод, сжала, разжала кулак, ударила им по колену раз, два, три.
– Сука, сука, сука.
Правда была на поверхности. Скучная, непритязательная, сморщенная.
Она злилась на массажистку, потому что та забрала, вынудила отдать почти последние деньги. А сама, довольная, уходила прочь, к мужу или детям, другим клиентам, чтобы делать массаж, готовить обед, проверять уроки, неспешно читать книгу.
Саша злилась на мужчин. На тех, кто нравился в юности; на блядского Марка, которого страстно любила; на тех, кого трахала – а на самом деле трахали ее – каждые выходные.
Злилась на врачей, медицину в целом и государство, которое позволило случиться тому, что случилось.
Злилась на маму – что умерла так рано, на папу – что не был рядом, на ребенка – как раз за то, что был.
Она, конечно, больше всего злилась на себя.
«Сегодня – танцевать! – написала она футболисту. – Хочу оторваться как следует».
«Будет сделано», – ответил он.
Они встретились в клубе. Футболист приехал с другом. Тоже якобы футболистом, совсем молодым. Ну, не семнадцать же ему, хотелось съязвить Саше, но она сдержалась. Ей понравилось, как тот, другой, на нее смотрит. Ей, в общем, было неважно, как они себя называли. Лишь бы весело, лишь бы много коктейлей, лишь бы обоюдное желание.
– На, держи, это тебя немного расслабит.
– Не крепкое? Мне обязательно нужно вернуться домой до двух.
– Не, лайтовое. Давай!
Она колебалась. Но то
Тень следовала за ней повсюду.
Это могло разрушить тело, но никогда – сердце.
Мир искажался. Постепенно ей начало казаться, что вот это все: выпивающие люди, музыка, разгоряченные от танцев тела, огни ночного города – было реальным. А домашний быт – тем, что нужно пережить, в ожидании чего-то настоящего.
Реальность неясно колыхалась на горизонте, окуналась в заходящее солнце, в заходящее сознание. Сквозь сладкий, сахарный дурман ярко прорывались отдельные образы. Будто клубились в облаке дыма, а потом попадали под окуляр микроскопа, настраивались микровинтами резкости и подсвечивались осветительной системой. Становились первостепенными. Огромными.
Она смотрела. Кровавый интерьер тревожил; он был чрезмерно узнаваемым, трагичным. Красный диван окружали красные кресла с высокими спинками. Тени преломлялись, мрачно играли на темной половине двухцветного стола, там, где стояла бутылка шампанского – не ее. Там, где умер свет. Оставалась надежда на вторую половину, на единственно чуждую, вытесненную – белую. Но это был обман зрения. Саша моргнула. Она знала, знала, но забыла, в каких культурах белый цвет тоже был цветом смерти.
Она не понимала. Зачем миловидной девушке нужен ребенок, если можно в баре красиво пить коктейли, получать внимание мужчин и снимать это для соцсетей? Зачем хочется замуж? Зачем спать с одним, если можно с любым, каким захочется? Зачем беременеть, если нельзя будет пить? Зачем все-таки ребенок? Он лишь мешает. Кричит. Кряхтит. Постоянно что-то хочет: есть, пить, спать.
Она размышляла. Могли ли прабабушка, бабушка или мама – хоть кто-то из родственников по женской линии – признаться в нелюбви к ребенку, к тому, что долгие месяцы росло внутри? Или они о любви и не задумывались, не называли – не обзывали, – никак это не определяли. Для них все было априори, раз и навсегда решено, с тех пор как
Так что она, недавно родившая, нелюбящая ребенка Саша, хотела от себя?
– Поедем? – голоса выныривали и доносились до ушей словно из-под земли.
– Куда?
– В отель. Я очень хочу тебя.
И она хотела. Да-да, это было бы очень кстати. Надо только поставить будильник, чтобы успеть вернуться домой.
Молниеносно – так ей показалось – они втроем перенеслись в люкс какого-то отеля. Лежали на кингсайз-кровати, так, что их бедра терлись друг о друга. Пили чистый виски, заедая (заедая?) рыбным, сырным и мясным. Смотрели какое-то шоу на огромном экране.
Футболист поцеловал Сашу в губы.
А его друг вдруг крепко обнял ее сзади.
Тяжело открывать глаза. Она попробовала, но с первого и со второго раза не получилось. Будильник не умолкал – звенел, визжал, теребил Сашины непротрезвевшие нервы. Стоп.
Она не дома. А где?
Саша приподнялась на локтях и несколько секунд вглядывалась в полутьму. Шикарный номер. Тело – мужское, голое – рядом, обнимает, а вот и второе недалеко от нее. Было хорошо.
Где же этот чертов телефон?! Он не умолкал, запутался где-то в складках одеяла, дразнил, издевался.
Надо встать, одеться, незаметно проскользнуть к выходу. Домой. Проверить ребенка. Сколько уже часов? Два или три? Она, конечно, опоздала страшно, но все еще может обойтись.
Наконец нащупала, отключила будильник.
Что?
Семь утра.
Она оделась и одеревеневшими руками вызвала такси, без зазрения совести положила в карман какие-то деньги, просто оставленные на тумбочке. Крупная дрожь помешала с первого раза попасть по кнопке вызова лифта. Зашла в кабину. В зеркале отражалось нечто потасканное, взлохмаченное, дикое, с засосами на шее и у рта.
Наверное, это было слишком.