Маргарита Полякова – Медальон (СИ) (страница 34)

— Иглой длинной тыкали, — просветила меня Мирлин, и я вздрогнула от отвращения. Ну надо же быть таким садистом!

— Не сдох еще? — "заботливо" поинтересовался заглянувший в повозку Мимел. — Мы к деревне подъезжаем. Формально она эльфам принадлежит, так что лорд Бертон сюда не сунется, не захочет отношения обострять. Правда, сами эльфы появляются здесь исключительно редко, что нам тоже на руку, потому что норлоков они терпеть не могут.

— А лекаря в этой деревеньке мы сможем найти? — озаботилась я.

— Попробуем. Надо же нам Шермана сбагрить кому-нибудь.

— Ты хочешь его здесь бросить? — возмутилась я. — Тогда лучше было и из тюрьмы его не вынимать, все равно помрет.

— Нам некогда задерживаться!

— Да? Ну и езжайте. Лично я вместе со своей повозкой здесь останусь.

— Ты ничего не забыла? — взревел Мимел. — Брин, у тебя контракт!

— А я вас и не бросаю, — нашлась я. — А то, что я не могу остановиться и передохнуть несколько дней, в контракте не говориться.

Тролль плюнул и, решив со мной не связываться, махнул рукой.

Шерман попытался открыть глаза и застонал. Ну зачем, какого гоблина он надерзил лорду, высмеивая его неподобающие увлечения? Зачем уязвил сбежавшим менестрелем? Неужели верил, что статус гонца к Богарту Благословенному сможет его защитить? Ну да. Верил. Вот только зря. Разъяренный лорд Бертон решил познакомить своего гостя с собственными развлечениями ближе. Шерман справился с очередным приступом боли и снова попытался открыть глаза. На сей раз попытка оказалась удачнее, но толку от этого не было. Вокруг царила тьма. Шерман попытался сосредоточиться на своих ощущениях. Кажется, он находился уже не в тюремном подвале. Не было запаха сырости, тлена и чужого страха. Подстилка была свежей и мягкой, а тело накрывала какая-то теплая ткань. Где он? Однако на то, чтобы приподняться и осмотреться лучше, сил у норлока не было. Ему было слишком больно. Кружилась голова, перед глазами мелькали какие-то пятна, огонь в лампе казался алым зрачком дракона. Шерман почему-то не мог закрыть глаза и лежал, глядя на пламя. Мир мерцал перед ним огненными оттенками, огонь жег пальцы, поднимался по запястьям, змеей обвивал руки и полз, полз все ближе к сердцу… Сердце — тугой комочек — бешено пульсировало в неровном ритме. В голове гудели все колокола мира. Шерман чувствовал себя ветхой материей, натягиваемой на деревянную раму ночи. Так тянут, так сильно тянут… Ему не выдержать, рвутся старые нитки, разъезжается плетение…

Я в очередной раз рассматривала Шермана и содрогалась от жалости. Синяки и мелкие порезы украшали все его тело, приличных размеров кровоподтек шел от рассеченной скулы вверх до самого глаза, а на руки и ноги вообще было страшно смотреть. Тяжелые кандалы оставили на них такие следы, что сердце кровью обливалось. Я отвела взгляд от Шермана и нетерпеливо уставилась на обследовавшего его врача.

— Хотя важные органы не пострадали, — сделал свой вывод доктор, — раненый еще не скоро сможет встать. Его пытали, но это еще полбеды. Иглы, которые вонзали в его тело, были пропитаны каким-то составом, замедляющим регенерацию и усиливающим болезненные ощущения. Скорость выздоровления зависит от жизнеспособности пациента. Скорее всего, ему не удастся избежать лихорадки. В таких случаях обычно делается кровопускание, чтобы выпустить дурную кровь. Я буду навещать вас ежедневно, а вы постарайтесь обеспечить ему покой. Кроме воды, можете давать ему крепкий бульон. Я оставлю вам лекарство, которое облегчит его состояние.

И это называется дипломированный врач? Да знахарь он деревенский! Кровь собрался пускать Шерману. А то из норлока и так мало крови вытекло. Да я этому врачу сама кровь пущу! И вообще… мне уже начинает казаться, что без помощи этого горе-лекаря Шерман поправиться гораздо быстрее.

Как ни странно, я оказалась права. Живучий норлок наплевал на все врачебные предсказания и начал потихоньку выкарабкиваться. Через день он открыл глаза, через два был способен задавать вполне вменяемые вопросы, а через три сказал Мимелу, что не намерен задерживать королевскую труппу в заштатной деревушке и спокойно сможет перенести путешествие. Правда я, боясь, что Шермана растрясет, упрямо не двигалась с места еще два дня, но затем просто вынуждена была сдаться. Настырный норлок, ограниченный в движениях болезнью, был зануднее бензопилы.

— Может, в деревне останешься? — предложил норлоку Мимел. — Нам к эльфам нужно, а тебе на их земли вход заказан.

— Ты что, завтра на их земли ступать собрался? — резонно возразил Шерман. — Чтобы вашу труппу эльфы к себе пустили, вам нужно в Трииме остановиться, да выступить пару раз. К тому времени, и я на ноги встану. Смогу к Богарту ехать.

Настроение у Шермана действительно было отвратительным. Его бесила собственная слабость, беспомощность и зависимость. И главное от кого? Норлока до зубовного скрежета доставала мысль, что Брин видит его в столь неподобающем виде. Он, конечно, благодарен ей за свое спасение, но какого гоблина Брин понесло в подземелье? Почему она не доверила лечить норлока врачу? Зачем сидела возле него сама, давая напиться и подтыкая теплое, стеганое одеяло? Однако отказаться от помощи Брин у Шермана просто не было сил. Да и желания тоже. Теплота, нежность, забота… если в его жизни такое когда-нибудь и было, то уже давно. Настолько давно, что норлок успел благополучно об этом забыть. Ласковые маленькие ручки облегчали его боль, сбивали жар, нежно касались его горячего лба…

— Почему ты не доверяешь врачу? — хрипло поинтересовался Шерман, как только смог говорить.

— Этому коновалу? — возмутилась Брин. — Да он хотел вдосталь напоить пиявок, устроив им пирушку за твой счет. И это после того, как он собирался пустить тебе кровь! Нет уж, я решила, что твоя кровь тебе самому понадобиться. Ты против?

— Вот еще! — фыркнул Шерман. — Присядь рядом со мной, сыграй.

За то время, пока норлок лечил свои раны, он настолько привык к переборам струн лютни и к нежному голосу Брин, напевающей песни или рассказывающей интересные истории, что уже не мог без этого обходиться.

— Как скажешь, — охотно согласилась Брин, доставая инструмент.

— Как лютня себя ведет последнее время? — старательно шутливо интересовался Шерман, стараясь скрыть истинный интерес.

— После дворца лорда Бертона вполне обычно, — улыбнулась Брин. — Можно задать тебе вопрос?

— Спрашивай, — напрягся норлок.

— Почему считается, что гладить варша — неприлично? Ты знаешь, как я Мирлин не расспрашивала, но так и не поняла.

— Мирлин сама не знает, скорее всего, — облегченно вздохнул Шерман, поняв, что неприятных вопросов (пока) не последует. — Но я попробую объяснить. В этом мире существуют оборотни. У части из них истинной является ипостась племени кошачьих. По законам племени, если девушка, неважно оборотень она или нет, соглашается вступить в интимную связь с мужчиной, она показывает ему свое расположение именно почесыванием между ушей. Этот жест считается очень личным и интимным. Первыми, разумеется, его подхватили девицы легкого поведения, которые готовы на все, дабы заманить клиента, а потом даже появился своеобразный ритуал. Девушка может дать понять, что она доступна, продемонстрировав нежность… да хоть домашней кошке.

— Все ясно! — фыркнула Брин.

— Можно? — заглянул в повозку Тур. — Брин, тебя Манка обедать зовет. Иди, я твоего норлока покараулю.

— Не обижай его! — рассмеялась Брин, прихватив две тарелки — себе и Шерману.

Норлок улыбнулся ей и… встретился с взглядом гремлина. С весьма заинтересованным взглядом. Вот ведь гоблин! Скоро о его интересе к Брин будет известно всем!

— Что? — огрызнулся норлок, пытаясь смутить Тура. Не тут-то было.

— Женщина — опасное существо, — философски заметил гремлин. — Когда она привлекает твое внимание, тебе известно лишь, что она самое прекрасное и трогательное создание, какое ты только встречал. Потом ты выясняешь, что по вспыльчивости и непредсказуемости она тоже превосходит все, что ты видел. Постепенно ты понимаешь, что она буквально сводит тебя с ума, и с нетерпением ждешь очередной встречи. Все женщины по сравнению с ней начинают казаться бесцветными и скучными. Это похоже на неизлечимую болезнь, которая незаметно захватывает весь организм. Тебя охватывает страстное желание. Ты никак не можешь перестать думать о ней.

— Ну и к чему это было сказано? Неужто ты решил поучить меня жизни? — презрительно фыркнул норлок, желая осадить совсем уже зарвавшегося гремлина.

Да кто этот Тур такой, чтобы сидеть рядом и нести всякую чушь? Ледяной надменный взгляд сделал свое дело, и гремлин, стушевавшись, покинул повозку. Вот так-то лучше. Тоже мне, знаток женщин! Шерман удовлетворенно хмыкнул, прикрыв глаза, но какая-то мысль никак не давала ему расслабиться и заснуть. Перечисленные гремлином симптомы были хорошо знакомы норлоку. Даже слишком. И страстное желание, и нетерпеливое ожидание встреч, и даже маниакальное желание быть все время рядом. Шерман прокрутил в голове все свои последние глупые выходки, вспомнил, сколькими из них он был обязан существованию Брин, и внутренне похолодел. Нет! Только не это! С кем, с кем, а с Шерманом такого просто не может случиться! Переживший множество сражений и плен, норлок не собирался уступать глупым эмоциям и умирать от неизлечимой болезни помешанных рыцарей. И не важно, что там бормочет Тур. Откуда этот не созревший еще гремлин может знать что-либо о женщинах? И уж тем более о норлоках? То, что Шерман чувствует к Брин — это всего лишь физическое влечение. Отвратительное, мощное, выворачивающее нутро, доводящее до безумия, но… только влечение! С ним можно справиться усилием воли. Если постараться. И если не слишком прислушиваться к разглагольствованиям гремлина.