Маргарита Николаева – Некрополи Петербурга: Адамовы головы, холерные кладбища и Гром-камень (страница 20)
А в конце 1918 года был принят декрет, напрямую повлиявший на городские кладбища, — «О кладбищах и похоронах». Декрет отменял разряды и плату за место на кладбище, а также закреплял переход всех кладбищ, крематориев и моргов в ведение местных советов депутатов.
Кроме того, были национализированы и частные похоронные бюро, причем никакой компенсации бывшим собственникам выплачено не было, потому что все бюро «приносили крупную прибыль их владельцам и [являлись] органами эксплуатации наемного труда. [Поэтому] национализированное имущество вполне окупило себестоимость его прежним владельцам, почему… никакой оплате не подлежит»[147] — то есть государство просто забрало себе частный бизнес, не компенсировав собственникам убытки.
Вкупе с вышедшим в начале года декретом «Об отделении церкви от государства…» это означало, что с конца 1918 года церковь более не могла содержать кладбища, проводить обязательные религиозные обряды с умершими (по желанию родственников и за их счет обряды могли проводиться), а также вести учет погребенных — отныне факт смерти необходимо было регистрировать в органах ЗАГС, а погребение было невозможно без выписки о регистрации. Эти декреты полностью уничтожили существовавшую ранее систему церковного учета, лишили церковь возможности получать доходы, а погребение перевели в разряд светских, а не религиозных услуг, оплата которых возлагалась на государство. Создавалось впечатление совершенно нового подхода к похоронной сфере, однако «…в действительности же многие положения нового похоронного законодательства отсылают к дискуссиям и инициативам дореволюционной поры»[148].
Вы могли заметить, что в декрете «О кладбищах и похоронах» сообщается о переходе кладбищ, крематориев и моргов. Если с кладбищами и моргами все понятно (хотя морги как таковые были в основном при больницах), то о каких крематориях речь? Ведь в дореволюционной России ни одного общедоступного крематория так и не появилось! Видимо, авторы декрета работали наперед — только в 1919 году в Петрограде была учреждена Постоянная комиссия по постройке первого государственного крематориума и морга, которую возглавил Б. Г. Каплун.
Отдельные случаи сжигания тел до революции все-таки встречались: на форте «Александр I» (второе название — «Чумный», поскольку там была размещена лаборатория по исследованию чумы) сожгли тела погибших от чумы врачей; также в начале ХХ века крематорий существовал во Владивостоке, однако пользовались им, вероятно, только японцы.
Сама идея кремации была не нова — в городе предлагали устроить крематорий и до революции; тогда же, в начале XX века, отмечали, что с религиозной точки зрения нет разницы, кремирован человек или похоронен в земле. Поэтому заинтересованность новой власти в кремации могла быть обусловлена не столько антирелигиозными настроениями (церковь, как вы помните, была против кремации), сколько развитием идей предшественников и созданием нового, революционного способа погребения. Некоторые исследовательницы впоследствии отмечали, что «…пропаганда кремации виделась большевикам удобным инструментом секуляризации повседневности… и укоренения в населении утилитарно-прагматического взгляда на все стороны человеческой жизни, включая смерть»[149].
При этом, вероятно руководствуясь именно антирелигиозными соображениями, выбрали место для постройки первого крематория на территории Александро-Невской лавры. Был организован конкурс проектов крематория (отдельно был конкурс на проект кремационной печи). К проекту крематория были составлены подробные требования, из которых самым любопытным можно считать наличие 2-3 комнат для священнослужителей — это подтверждает мысль о двойственности отношения к кремации у большевиков. После определения проекта-победителя на территории лавры началась стройка, однако к концу 1919 года стало понятно, что для продолжения строительства не хватает ни средств, ни материалов, ни рабочих рук. Поэтому было решено построить временный крематорий. Место под него нашли на Васильевском острове недалеко от Смоленских кладбищ, в доме Рожкова, где раньше располагались бани[150].
Здание спешно реконструировали, соорудили печь и уже в конце 1920 года произвели первую кремацию. Нередко на сожжениях присутствовали зрители, как родственники покойных, так и любопытствующие, в числе которых были организатор крематория Б. Г. Каплун, поэт Н. С. Гумилев, художник Ю. П. Анненков, писатель К. И. Чуковский, оставивший такие воспоминания о крематории: «…все голо и откровенно. Ни религия, ни поэзия, ни даже простая учтивость не скрашивают места сожжения. Революция отняла прежние обряды и декорумы и не дала своих. Все в шапках, курят, говорят о трупах, как о псах»[151].
Несмотря на то что власти старались популяризировать кремацию, размещая объявления и плакаты в газетах, люди не желали подвергать тела близких «огненному погребению», а вскоре из-за недостатка топлива (дров) работа крематория была прекращена. Всего за два месяца работы кремировали меньше 400 человек, причем только нескольких покойных кремировали по их или родственников завещанию. Комиссия по постройке крематория вскоре тоже была распущена, а крематорий в Александро-Невской лавре так и остался недостроенным.
Пока новая власть разбиралась с крематорием, национализированные кладбища продолжали разрушаться. Горожане нередко содействовали этому: в архивах сохранился протокол на гражданку Иванову-Барковскую, где указывалось, что она «…ломала на Волковом кладбище с могил кресты, полесадники и торговала ими»[152]. Гражданка в ответ объясняла, что «ломала кресты, полесадники… безработная, на руках двое детей, которым нечего есть, посему к этому и прибегнула». Подобные случаи краж с кладбищ были нередки, не всегда лишь они оставались закрепленными в официальных протоколах. Упоминание о разрушенных кладбищах можно найти в дневнике А. Ахматовой: «Все старые петербургские вывески были еще на своих местах. Но за ними, кроме пыли, мрака и зияющей пустоты, ничего не было… Сыпняк, голод, расстрелы, темнота в квартирах, сырые дрова, опухшие до неузнаваемости люди. В Гостином Дворе можно было собрать большой букет полевых цветов, догнивали знаменитые петербургские торцы. Из подвальных окон Крафта еще пахло шоколадом. Все кладбища были разгромлены. Город не просто изменился, а решительно превратился в свою противоположность».
На одном из таких разгромленных кладбищ — Смоленском православном — в августе 1921 года похоронили Александра Блока. Гроб несли на руках от дома поэта на Офицерской улице[153] до кладбища: «По залитым августовским солнцем пустынным улицам города, израненного Гражданской войной и разрухой, двигались… около полутора тысяч человек — огромная толпа в обезлюдевшем Петрограде…»[154] Ахматова писала, что «…хоронил его [Блока. —
Невский проспект, 1898.
Однако уже осенью 1921 года старый Петербург воскрес — правда, в виде одноименного общества, целью которого было изучение, популяризация и охрана Петербурга и его окрестностей, в том числе и кладбищ. Для изучения и проведения реставрационных работ члены общества взяли в аренду Лазаревское кладбище, которое «…было закрыто для доступа публики и для новых захоронений. Мера эта применена была для пресечения замеченных хищений многих бронзовых художественных частей памятников со стороны злонамеренных лиц. Этим закрытием кладбища удалось спасти многие памятники от окончательного разрушения и даже уберечь их от намеренного слома, что часто случается при рытье могил в переполненных старых кладбищенских участках»[156]. Аналогичные работы проводились и на других городских кладбищах — например, на Смоленском православном снимали мраморные и бронзовые бюсты из-за угрозы их похищения. Все снятые с надгробных сооружений детали хранились в здании общества в Волховском переулке.
Выше мы упомянули, что Лазаревское кладбище было отдано в аренду. Это не было исключительной мерой: в 1920-е, период новой экономической политики (НЭП), кладбища действительно можно было брать в аренду при условии нецелесообразности их содержания за счет государства. Возможно, это было завуалированным подтверждением того, что у властей просто не оказалось денег на содержание некрополей. Признать этот факт означало признать важную роль церкви в уходе за кладбищами, чего делать было категорически нельзя.
Это также давало властям возможность привести разрушенные некрополи в относительный порядок не за государственный счет — очень удобно! Появившимся шансом воспользовались представители армянской общины: в 1922 году ее представители получили разрешение взять Смоленское армянское кладбище, «…не могущее принести доход ввиду малочисленности населения в Петрограде армян»[157], в аренду до 1925 года. Годом позже аналогичный договор заключили представители еврейской общины, взявшие в аренду еврейское кладбище (бывшее Преображенское). Всего за время НЭПа были арендованы еще несколько некрополей: Волковское магометанское, Малоохтинское старообрядческое, Громовское и пригородное Пороховское. Несложно заметить, что не были арендованы православные кладбища, а также лютеранские и католические. Можно предположить, что первые не отдавали в аренду как «могущие принести доход», а вторые и третьи просто некому было отдавать: Первая мировая война, революция 1917 года и закрепление власти большевиков привели к тому, что многие жители Петрограда, особенно имеющие иностранные корни, покинули город.