Маргарита Мамич – Рельсы под водой (страница 4)

– Шел бы ты погулять! – сурово сказала Роза. Она никогда со мной не церемонилась, хоть и была в гостях. – У нас взрослый разговор.

Я ненавидел, когда так говорили. Прямо противно! Какие у них могли быть секреты, которые считались бы слишком взрослыми для меня? Это просто унижает человеческое достоинство! К тому же только рассвело! Холодно! Шесть утра! И какая-то соседка выгоняет меня из собственного дома! Что мне делать на пустом берегу?

Я с надеждой посмотрел на бабушку. Она всегда все понимала, но на этот раз отмахнулась:

– Иди-иди. Ничего. Подыши свежим воздухом. Роза, ты что так рано? У вас тоже потоп?

Пришлось идти. Я наспех застегнул куртку, поднял воротник и надел капюшон – зимой у моря очень холодно. Ветер пронизывает насквозь, и ноль градусов ощущается почти как минус двадцать.

Когда я спустился по каменистым ступенькам к пасмурному пляжу, оказалось, что он не пустой: на берегу, сидя на корточках, что-то рассматривал мой лучший друг Алешка. Не Алёшка, а именно Алешка. Вообще-то его звали Олежка, через «о». Но это имя ему не шло: когда я узнал, что его настоящее имя Олег, то очень удивился. Не мог он быть Олегом. Родители ошиблись с именем. Раньше-то я думал, что он Алешка от имени Алеша. Есть же писатель Юрий Олеша, который придумал «Трех Толстяков». Поэтому так уж повелось, и я всегда звал его именно Алешей-Алёшей. Алешка знал это и не обижался.

Алешка собирал сердолики и агаты. Они «водились» только в этом месте. Если проехать на электричке чуть дальше за город, на юг, – там было бы больше гальки, но сердолики встречались реже и более мелкие. А затем и вовсе пропадали. На других пляжах, к западу, где начиналась курортная полоса детских лагерей и санаториев, сердоликов не было вовсе. То ли их собрали еще тогда, когда обустраивали пляжи, то ли просто не выносило течением в том районе. Второй вариант был вернее, потому что наш пляж мы обирали регулярно, и все же сердолики не кончались: шторм постоянно выбрасывал новые.

Сердолики попадались разных цветов: опалово-белые, шафрановые, зеленовато-дымчатые, кирпичные – почти всегда с причудливыми прожилками узоров. Отличить их от обычной гальки или кварца было проще простого: стоило посмотреть через такой камешек на солнце, как он просвечивался насквозь, загораясь огненной вспышкой. Это была не пустая прозрачность, как у горного хрусталя или обточенного морем осколка стекла: сердолики отличал необыкновенный медовый отсвет – переливающийся, таинственный, лунно-каменный. Такое сложно было объяснить отдыхающим: сколько мы ни рассказывали друзьям из других городов, они все равно находили не то – или кварц, или стёкла, или какую-то полупрозрачную гальку, но у нас, местных, глаз был наметан.

– Много собрал? – спросил я, подойдя к Алешке.

– Привет! Во! – Он раскрыл ладонь, на которой горела небольшая горстка драгоценных самоцветов.

– Мелкие какие-то сегодня, – придирчиво и вредно прищурился я.

– Зато красный есть! – парировал Алешка. – И смотри, с каким узором! Как глаз!

Он протянул крохотный камешек, похожий на гранатовое зерно. На его боку белело пятно с наплывами желтого и темной каплей в середине. Я взял сердолик и посмотрел сквозь него на солнце.

– Ого, редкий! – Стало немного завидно.

– Редкий! – подтвердил Алешка. – Такие всегда самые красивые, хоть и мелочь.

– Ты его береги. Никому не отдавай.

– Уж сберегу. Я ж не Женька.

Женька жил в конце переулка. Мы звали его Джоном. Обаятельный, высокий, с аккуратными рыжими кудрями, он нравился всем девчонкам. Женька был на год старше нас и уже работал и даже ездил на отцовском мопеде. Кроме того, он умел переворачиваться на перекладине и лучше всех делал сальто, прыгая с пирса. А еще у него был недюжинный талант находить огромные сердолики. Прямо булыжники.

Несмотря на то что Джон был хамоватым и дерзким типом, с девчонками он всегда держал себя на удивление галантно и вежливо, в отличие от нас. И они, конечно, таяли. К Рамине Женька относился с подчеркнутым рыцарством. Он редко ходил купаться, но если видел в нашей компании Рамину, то непременно присоединялся. Мы почти никогда не возились с ней в присутствии других ребят, Женька же никого не стеснялся и при всех дарил Рамине свои гигантские драгоценные булыжники, которые ему ничего не стоило находить. Пока мы копошились у прибоя, рассматривая микроскопические мокрые камешки, он мог прямо на ходу подобрать огромный сердолик метрах в трех от воды, где галька была крупная и сухая. Сколько мы ни пытались – ни разу не находили там ничего и близко напоминающего его сокровища.

– Женька говорит, надо искать подальше от воды. У прибоя галька мелкая. А там, где песок сухой, – там и камни крупнее, – начал умничать я.

– Ага, и ничего вообще не найдешь. Мне и здесь хорошо.

– Ну и сиди тут. А я попробую. Ты здесь и так уже всё собрал. Я подальше отойду.

– Давай. – Алешка сегодня был на редкость неконфликтный. Почти не спорит. Даже странно.

Я отошел на десять шагов. Потом увлекся и побрел дальше вдоль берега. Вот. Здесь галька крупная. Но сверху море все равно намыло мелких камешков. Нужно немного покопать. Я начал разгребать камни и песок ладонями. То и дело ногти упирались во что-то твердое – это были крупные булыжники, которые очень сложно выковыривать из песка. Они сидели плотно и глубоко. Наконец мне попался особенно настырный камень. Белый и гладкий, он вцепился во влажный после дождя и шторма песок так крепко, что я никак не мог его ни подкопать, ни подковырнуть.

Сзади незаметно подошел Алешка.

– Что это ты нашел?

– Да ничего тут нет. Ерунда. Нужно искать в другом месте, – отмахнулся я.

Он вгляделся внимательнее.

– Слушай… Это же… кажется… кость.

Я обмер.

– И правда… Фу, гадость какая! Наверное, череп дельфина. Ну его!

– Вряд ли шторм мог вкопать кости так глубоко. Они же легкие. Я сколько раз видел. Прибой просто выбрасывает их на берег, они и валяются сверху.

– Может, собаку мертвую кто закопал.

– На пляже? Ну так себе идея. Хотя после зимних штормов что угодно может быть. Здесь ведь берег был широкий, сам знаешь. Значит, это место было когда-то довольно далеко от моря.

– Ну да, здесь же и поезд ходил.

– Слушай, а вдруг это…

– Пойдем лучше отсюда, а? Чего его трогать. – Мне стало не по себе.

– Нет, ты погоди. Теперь нужно выкопать, иначе я не успокоюсь.

– Зачем духов тревожить?

– Ты и так уже потревожил.

– А вдруг это…

– Человечий… – закончил мою мысль Алешка.

Мы посмотрели друг на друга. Форма «камня» была округлая, с трещинками. Алешка, не говоря ни слова, принялся делать подкоп, со всех сторон скребя шершавый песок ногтями. Он то и дело напарывался на гальку и шкрябал по ней – от этого звука озноб пробегал по спине. Через несколько минут мы вдвоем оказались сидящими у настоящей песчаной могилы, в которой лежал человеческий череп.

– Давай похороним его по морскому обычаю. Привяжем большой камень, как якорь, и опустим в воду там, где поглубже. Так моряки делали. Только вместо камня – пушечное ядро.

– «Где поглубже»! – нервно передразнил я. – У тебя, наверное, лодка есть? Или парусник собственный? Или ты плыть собираешься туда, где поглубже, с большим камнем?..

– Нет. Мы похороним его не здесь, а возле пирса. Ты жди. Пока еще рано, людей нет. Я сейчас.

Мне показалось, что прошло лет сто. Или тысяча. Или миллионы. Прошли каменный век, бронзовый, железный… Будто я, как первобытный неандерталец, заблудившийся в веках, сидел на морском берегу. А рядом, в зияющей сырой яме, на дне которой проступала вода, лежал чуть присыпанный песчинками человеческий череп.

Я остался один на один с мертвецом. Чья-то неизвестная душа составляла мне компанию. Что он делал на этом месте сколько-то лет назад? Зачем нелегкая привела его сюда? Если это немец, разве он хотел умереть на чужом, незнакомом берегу?

Может, он любил звезды и решил выйти к морю, чтобы посмотреть августовской ночью на метеорный поток? А кто-то выследил, отправился следом и метнул нож в спину? Или пьяный «товарищ» отомстил за неудачно брошенное слово… Или он хотел увидеть оленью луну[2]… Об этом бабушке рассказывала Роза – я, конечно, все слышал.

По ее цыганским поверьям, луна каждый месяц принимает облик какого-нибудь животного. Тогда она становится опасна. Роза говорит, что полная луна у цыган – символ смерти, потому что она, мол, забирает души. Даже спать нельзя там, где на подушку падает лунный свет. Особенно маленьким детям и младенцам: во сне луна может украсть жизнь.

…Наконец Алешка вернулся. Скрючившись, одной рукой он волочил по песку большой цветочный горшок, который оставлял длинный след. Песчаную дорогу. Кильватер – как пройденный путь от корабля. Я помнил, что у них рос в этом горшке большой китайский гибискус. Бабушка еще просила от него веточку, которая у нас так и не дала корни. «Какой гибискус! Какой гибискус!» – вздыхала она. Под мышкой Алешка держал поддон от горшка, а из его кармана торчала авоська.

– Ну ты даешь! – посмотрел я на него. – А цветок куда дел?

Алешка неопределенно махнул рукой.

– Да ладно… Потом пересадим. Зато – чем не урна для праха? К тому же он тяжелый, глиняный. Никакой дополнительный камень не понадобится привязывать. Сверху еще песком засыплем и накроем поддоном, он тоже весит о-го-го.