Маргарита Корвин – Бал под чёрным флагом (страница 6)

А потом она изменила тактику. Это случилось во время решающей сдачи. Генерал вел игру, уверенный в своей победе. Лорд Эшворт уже почти сдался. Ход был за Эвелиной. У нее на руках была слабая карта, но она помнила каждую вышедшую из игры взятку. Она знала, что у графа на руках остался старший козырь, и знала, что генерал рассчитывает именно на него. Любой разумный игрок на ее месте скинул бы ненужную масть. Но Эвелина сделала нечто иное. Она пошла с предпоследнего козыря, сознательно отдавая взятку графу, но тем самым разрушая всю стратегию генерала и лишая его возможности забрать последнюю, самую важную взятку.

За столом на секунду повисла тишина. Генерал уставился на карты, его багровое лицо стало еще темнее. Лорд Эшворт поднял на нее брови в изумлении. Он понял ее маневр – жертва пешки ради спасения партии. Но только Блэквуд оценил всю глубину игры.

– Неожиданный ход, мадемуазель, – произнес он медленно, и в его черных глазах блеснул огонек. – Почти… безрассудный. Вы рисковали всем.

– Иногда, милорд, – ответила Эвелина, спокойно глядя ему в глаза, – чтобы выиграть войну, нужно проиграть битву, которая кажется решающей. Особенно если противник уверен, что вы будете играть по его правилам.

Ее слова повисли в густом сигарном дыму. Она говорила о картах, но все присутствующие поняли, что речь идет не только о них. Сэр Артур, дремавший в кресле у камина, открыл один глаз. Генерал хмыкнул, перестал видеть в ней хорошенькую куклу. А Блэквуд смотрел на нее долго, изучающе, и в его взгляде уже не было холодного любопытства. Было нечто новое – острое, как лезвие, уважение к равному противнику. И это было куда опаснее.

Они доиграли партию в молчании. Эвелина и лорд Эшворт выиграли.

Позже, когда гости разошлись по своим комнатам, она знала, что у нее есть лишь несколько часов. Несколько хрупких, драгоценных часов, пока дом спит. Она не стала раздеваться. Сидела в кресле, прислушиваясь к звукам ночи. Старый дом вздыхал и поскрипывал, словно живое существо. За окном ухал филин. Пробили часы в холле – два удара. Пора.

Она переоделась во все темное, волосы собрала в тугой узел на затылке. Дверь своей комнаты она оставила чуть приоткрытой, подперев ее клинышком, чтобы не пришлось возиться с замком на обратном пути. Коридор был погружен во тьму, лишь полоски лунного света падали из высоких окон, разрезая мрак на куски. Она двигалась бесшумно, как тень, прижимаясь к стене, ее босые ноги не издавали ни звука на холодных каменных плитах. Каждый портрет на стене казался шпионом, каждая скрипнувшая половица – сигналом тревоги. Сердце не билось – оно отстукивало тяжелые, глухие удары, как похоронный барабан.

Кабинет графа находился на первом этаже, в самом конце коридора. Дверь из массива дуба, с тяжелой бронзовой ручкой. Эвелина замерла перед ней, прислушиваясь. Тишина. Она достала из потайного кармана тонкую стальную пластинку с отмычками. Пальцы похолодели и плохо слушались. Она сделала глубокий вдох, выдохнула, отгоняя страх. Казимир был прав: страх парализует. Ей нужна была холодная ярость. Она представила лицо отца, измученное и седое, каким видела его в последний раз. Ярость вернула ей контроль над телом.

Отмычка вошла в замочную скважину. Замок был старый, английский, сложный. Она работала в полной темноте, наощупь, полагаясь только на чувствительность пальцев. Минута, другая. Пот стекал по ее вискам. Внутри механизма что-то щелкнуло. Еще один щелчок, глухой, маслянистый. Дверь поддалась.

В кабинете пахло так же, как и в библиотеке – кожей и табаком, но к этому запаху примешивался еще один, едва уловимый – остывающего металла и оружейной смазки. Лунный свет падал на огромный письменный стол, заваленный бумагами. Это было логово зверя.

Эвелина не стала зажигать свечу. Она достала из кармана коробок фосфорных спичек, которые давали слабое, призрачное свечение на несколько секунд. Первая вспышка. Она осмотрелась. Стены были увешаны картами. Не охотничьи угодья. Карты Индии, Судана, Афганистана, испещренные красными и синими флажками, линиями передвижения войск. На каминной полке стояли в ряд оловянные солдатики, выстроенные в боевом порядке. На кресле была небрежно брошена сабля в потертых ножнах. Это было рабочее место солдата, стратега.

Она подошла к столу. Вторая спичка. Бумаги, лежавшие сверху, были отчетами о поставках фуража, расписаниями движения поездов, донесениями о настроениях в портах. Ничего секретного. Она начала выдвигать ящики. Один за другим. Счета, контракты на аренду земли, родословная его лошадей. Все было продумано. Он знал, что сюда могут залезть. Он оставил на виду лишь то, что не имело значения.

Ее пальцы скользнули по нижней части столешницы. Дерево было гладким, но в одном месте она нащупала крошечную неровность. Нажала. Раздался тихий щелчок, и часть резной панели под столом отошла в сторону, открывая потайной ящик. Сердце подпрыгнуло. Вот оно.

Третья спичка. В ящике лежало всего несколько предметов. Револьвер «Вебли» – тяжелый, вороненой стали. Стопка писем, перевязанных черной лентой. И книга. Небольшой томик в простом кожаном переплете без названия. Эвелина взяла его. Бумага была старой, страницы пожелтели по краям. Она открыла его наугад. Это были не донесения и не шифры. Это были стихи. Нет, не стихи. Это был дневник. Почерк был неровный, страстный, совершенно не похожий на четкие, уверенные буквы графа.

Четвертая спичка, последняя. Она поднесла ее к странице.

«…16 октября. Сегодня говорил с Аластером. Он не понимает. Он называет это «юношеским идеализмом». Он говорит о долге, о порядке, об Империи, словно это священные идолы, которым нужно приносить кровавые жертвы. А я вижу лишь цепи, которые эта Империя накладывает на весь мир, на каждого из нас. Он говорит, что я читаю не те книги. Но разве Шартье не прав, говоря, что «тирания – это не власть одного, а молчание всех»? Мы молчим, пока наши братья в Ирландии голодают, пока рабочие в Манчестере задыхаются в угольной пыли ради прибылей тех, кто сидит в своих клубах. Аластер не видит этого. Он видит лишь карту, фигуры, стратегию. Он не видит людей. Но я верю, что придет день, когда люди перестанут быть пешками в его игре. Грядет буря, которая сметет этот прогнивший мир, и я хочу быть не зрителем, а самим ветром…»

Спичка догорела, обжигая пальцы. Эвелина замерла в темноте, сжимая в руках дневник. Это был не его дневник. Это был дневник его покойного брата. Того самого, что, по слухам, погиб при невыясненных обстоятельствах. Того самого, увлекшегося революционными идеями.

Она нашла не компромат на врага Империи. Она нашла его самую глубокую, самую сокровенную рану. Этот человек, этот холодный, безжалостный стратег, каждый день сидел за столом, под которым хранил дневник, полный тех самых идей, с которыми он так яростно боролся. Он не уничтожил его. Он хранил его, как реликвию. Или как вечное напоминание.

Внезапно все встало на свои места. Его одержимость борьбой с радикализмом, его цинизм, его презрение к идеалам. Это была не просто верность короне. Это была личная вендетта. Война с призраком собственного брата, которого он, возможно, любил и которого, несомненно, не смог спасти. Образ графа-палача, такой ясный и цельный, рассыпался на куски, как разбитое зеркало. А в осколках она увидела нечто гораздо более страшное: не монстра, а человека, сломленного той же трагедией, что и она сама, только с другой стороны баррикад.

В этот момент в коридоре за дверью скрипнула половица.

Звук был тихим, почти неуловимым, но в ночной тишине он прозвучал, как выстрел. Эвелина застыла, превратившись в камень. Ее кровь, казалось, замерзла в жилах. Кто-то был там. Стоял прямо за дверью. Слуга? Охрана? Или он сам? Она медленно, стараясь не дышать, задвинула потайной ящик на место. Книга осталась у нее в руках. Выхода не было. Окно выходило на открытый газон. Ее поймали. Брошь-камелия на воротнике ее платья вдруг показалась невыносимо тяжелой. Это был ее последний довод.

Она прижалась к стене рядом с дверью, в самой густой тени, сжимая в одной руке тяжелый том, а другой нащупывая лепесток на броши. Дверная ручка медленно, без единого скрипа, начала поворачиваться.

Поцелуй под дождем

Дверная ручка повернулась с мучительной, выверенной медлительностью, которая была страшнее любого резкого звука. Это не был слуга, спешащий по ночному делу. Это был хищник, наслаждающийся моментом перед тем, как захлопнуть пасть. Эвелина не дышала. Воздух в ее легких превратился в стекло, готовое расколоться на тысячи осколков. Она вжалась в стену, дневник брата Блэквуда был ледяным, тяжелым прямоугольником в ее руке, бесполезным щитом. Другая рука застыла на броши, большой палец нащупал крошечный рычажок лепестка. Один поворот. Десять секунд.

Дверь отворилась, и на пороге, в прямоугольнике лунного света, вырос силуэт графа Стерлинга. Он был в халате из темного шелка, босой. Он не сделал ни шага в комнату. Он просто стоял, и его неподвижность заполняла все пространство.

– Потеряли дорогу, мадемуазель? – его голос был тихим, почти бархатным, лишенным всякого удивления. В нем не было вопроса, лишь констатация факта, облеченная в саркастическую вежливость.