Маргарита Кирова – Золотая клетка для души (страница 17)

В первый же вечер ей пришлось петь в малой часовне для вдов полководцев. Их лица были спокойны и правильны, но под дорогими вуалями Лиора слышала ту же боль, что и у женщин в бедных прибрежных кварталах Вейра. Разница была лишь в том, что богатые могли украсить утрату. Когда она потянула первую ноту, одна из вдов резко подняла голову и прошептала имя умершего мужа так, будто он стоял рядом. На миг Лиора увидела за плечом женщины слабый мужской силуэт. Он не был призраком в полном смысле – скорее, остатком неотпущенного ожидания. Значит, система Севериана уже и здесь держала умерших слишком близко к живым.

После службы к ней подошел смотритель хора, сухощавый мужчина с лицом, похожим на аккуратно сложенное письмо. Он представился мастером Реом и без особого уважения оглядел ее с головы до ног. – Слышал, вы умеете петь так, будто голос знает больше текста, чем вы сами. Во дворце такое ценят. Но ценят и послушание. Особенно его. Завтра вас вызовут на прослушивание для регента. Постарайтесь не быть слишком живой, госпожа Вэр. Двор любит траур, а не характер.

Лиора едва удержалась от улыбки. «Слишком живой» звучало как лучший комплимент, который ей могли сделать в столице, где даже скорбь ходила выученным шагом. Ночью, прежде чем лечь, она достала зеркальный медальон. В его глубине долго не возникало ничего, кроме ее собственного лица, осунувшегося от дороги. Потом тьма за стеклом густо собралась в знакомые очертания. Каэль молчал, но этого молчания хватило, чтобы комната перестала быть чужой. – Я уже ненавижу этот город, – призналась Лиора. – Хорошо, – ответил он после короткой паузы. – Только не позволяй ненависти сделать тебя слепой. Самые опасные места всегда сначала кажутся просто отвратительными. А потом начинают нравиться тем, как ловко объясняют твою боль.

Глава 30. Рынок светлых масок

На четвертый день в Аурелии Лиора поняла, что столица умеет носить чужое горе так же изящно, как богатые женщины носят траурный шелк. Мастер Рео отправил ее за нотными листами в южную часть города, и это оказалось почти подарком. Двор душил ее слишком правильными коридорами. Рынок, наоборот, жил настоящей жизнью: торговцы спорили о цене, ремесленники ругались с налоговыми писцами, дети таскали засахаренные орехи, пока матери отворачивались. Но поверх всего этого лежал новый слой – солнечные маски, которые продавали в десятках лавок. Белые, золотые, серебряные, детские, женские, торжественные, траурные. Их покупали и бедные, и богатые, потому что сейчас вся столица играла в одно: в добровольную близость к чуду.

В лавке масочника она задержалась дольше, чем требовалось. Старик в красильном фартуке объяснил, что мода пошла после первых слухов о возвращенных. Люди начали верить, будто свет узнает их лучше, если лицо будет похоже на священный образ. «Глупость, конечно, – сказал он, примеряя мальчику узкую золотую маску с лучами. – Но на глупости столиц стоит половина торговли». Его дочь, бледная женщина с обожженными пальцами, возразила шепотом: «Не только торговли. Надежды тоже». И в ее голосе было что-то такое, что Лиора присмотрелась внимательнее. На прилавке рядом с красками лежал детский чепчик, слишком маленький, чтобы принадлежать кому-то из живых детей в доме.

Женщину звали Талия. Уже через несколько минут разговора выяснилось, что она потеряла сына прошлой зимой и с тех пор каждый вечер ходит к малому храму, где жрецы обещают скорое смягчение закона смерти. Талия не выглядела безумной. Она просто была истощена ожиданием. «Если мне дадут хотя бы один день, – сказала она, пакуя ноты в вощеную бумагу, – я не попрошу большего. Только один. Чтобы он поел горячего, чтобы я заплела ему волосы, чтобы отец увидел, как он смеется. Разве это так много?» Лиора знала правильный ответ. Правильным был бы тот, который позже дала бы Милость Нокта: много не само желание, много цена, которую человек согласен не заметить ради него. Но смотреть в лицо матери и отвечать ей королевской философией было невозможно.

На площади перед рынком в этот же день жрецы провели малое возвращение. Толпа собралась мгновенно. На высокую белую платформу вывели мужчину средних лет, уже посиневшего от давней утопленнической смерти. Его вдова плакала так истово, что люди вокруг заранее сочувствовали чуду. Жрецы пели, над платформой звонил маленький колокол, и утопленник действительно открыл глаза. Толпа ахнула. Женщина бросилась к нему. Он несколько секунд смотрел на нее с мучительным усилием, будто вспоминал не лицо, а сам способ быть человеком. Потом его вырвало черной водой прямо ей под ноги. Еще через миг он закричал не от радости, а от боли, потому что легкие помнили смерть лучше, чем тело – жизнь. Жрецы объявили это естественной мукой перехода. Толпа, колеблясь, решила поверить. Только вдова осела на колени и впервые посмотрела не на чудо, а на человека, которого ей вернули в агонии.

Лиора ушла с площади дрожа. В узком медном подносе на лотке с орехами она заметила отражение Каэля. Он был совсем рядом, почти по-человечески близко, и выражение его лица было не гневом, а тем смертельным спокойствием, которое приходит перед приговором. «Ты видишь?» – сказал он без движения губ. «Они учат людей путать последнюю муку с милостью». Лиора в ответ мысленно спросила, сколько таких чудес уже произошло. «Достаточно, чтобы город захотел большего», – ответило отражение. И исчезло, когда торговка наклонила поднос.

На обратном пути Талия догнала ее у колодца и сунула в руки маленькую свечу с солнечным знаком. «Для комнаты», – сказала она. «Господин регент хорошо относится к певицам, которые умеют говорить с концом без грубости. Может, если он услышит ваш голос, он и мне даст день». Лиора взяла свечу, потому что отказ выглядел бы подозрительно. Но всю дорогу до дворца держала ее как яд. В Аурелии даже надежду заворачивали в подарок, чтобы не было видно лезвия.

Когда она уже возвращалась во дворец, увидела у боковой улочки мальчика лет восьми. Тот сидел на пороге и гладил по голове собаку, умершую, кажется, еще утром, но почему-то не остывшую до конца. Мальчик шептал ей в ухо, чтобы она не уходила, а собака время от времени вскидывала мутные глаза и снова замирала. Лиора не подошла. Она знала, что любая помощь выдаст в ней больше, чем должно. Но всю дорогу до дворца думала о том, как легко великая идея победы над смертью превращается в маленькую, повседневную пытку для тех, кто слишком любит и слишком беден, чтобы позволить себе правду.

Глава 31. Имя для двора

Прослушивание проходило не в большом зале, как ожидала Лиора, а в длинной галерее с высокими окнами и полом из светлого камня. По стенам тянулись полотна, изображавшие триумфы Империи: солнечные войны, чудеса исцеления, правителей, которых благословляли ангелоподобные существа из света. Между картинами стояли золоченые клетки с белыми птицами, и от их крыльев под потолком дрожал тонкий шум, почти похожий на шепот. Несколько придворных дам сидели в конце галереи как члены суда, а у окна стоял сам Севериан Соларис.

Лиора ожидала увидеть в нем явного тирана – мужчину, который за века власти научился носить жестокость как корону. Вместо этого она увидела человека лет сорока, красивого той ясной, будто нарочно обезоруживающей красотой, которая обычно принадлежит любимцам народа и талантливым лжецам. Светлые волосы, спокойный взгляд, мягкая осанка, движения человека, которому не нужно никого подавлять, потому что половина комнаты уже и так хочет ему понравиться. Опасность не всегда похожа на темноту, с внезапной холодной ясностью подумала Лиора. Иногда она похожа на то, что люди называют надеждой.

– Госпожа Лианна Вэр, – произнес Севериан, словно пробуя ее вымышленное имя на слух. – Мне говорили, вы умеете петь для тех, кто не отвечает. Это редкая способность даже среди плакальщиков.

– Для тех, кто не отвечает, петь легче, милорд, – сказала она, склоняя голову. – Они, по крайней мере, не лгут о том, что слышат.

В галерее повисла пауза. Кто-то из дам едва заметно втянул воздух, ожидая резкости или наказания. Но Севериан вдруг улыбнулся. Не холодно, а почти с искренним интересом. – Значит, у вас не только голос. Это еще полезнее, чем мне обещали. Спойте что-нибудь о переходе. Не храмовое. Настоящее.

Она запела старую вейрскую песню, которую бедняки обычно пели на похоронах рыбаков, погибших в шторм. Ни торжественности, ни красивой скорби в ней не было – только соленый воздух, тяжелые сети и упрямая любовь тех, кто слишком привык хоронить, чтобы придавать этому ложное величие. На третьей строфе Лиора позволила голосу коснуться той запретной ноты, которая делала песнь настоящей. В окне рядом с Северианом потемнело стекло, и на миг она увидела отражение Каэля: холодный профиль, неподвижные плечи, взгляд, направленный не на нее, а на регента. Ей хватило этого образа, чтобы не испугаться собственной силы.

Когда последняя нота стихла, одна из птиц в клетке перестала биться и уставилась на пустоту широко раскрытым глазом, будто услышала зов не от мира сего. Севериан подошел ближе. – Удивительно, – сказал он негромко. – В вашем голосе нет раболепия перед смертью. Только знание ее веса. Вы останетесь при дворе, госпожа Вэр. Мне нужны не те, кто украшает конец, а те, кто понимает цену незавершенности.