Маргарита Дюжева – Снова Моя (страница 22)
Я как будто стояла на весенней льдине, от которой откалывались подтаявшие куски. Она становилась все меньше и меньше и удержаться на ней становилось все сложнее и сложнее.
Мысли скакали от одного к другому.
То я невыносимо скучала по Владу, хотя провела с ним целую неделю, не отлучаясь ни на миг, то тревожилась за непривычно бледную и растерянный тетушку, которая после моего отъезда была вынуждена одна выдерживать атаки соседей, все еще никак не успокаивающихся из-за протечки.
Потом силилась понять, какого черта Денис не может просто оставить меня в покое. Хотел острых ощущений и плотских утех? Ну так иди, вперед, я отпустила. Зачем приезжать, сидеть во дворе словно пес, тоскующий по хозяйке? Какой в этом смысл?
Но больше всего меня тревожило другое.
О чем хочет поговорить Бессонов? Почему он больше не может?
Что между нами происходит?
Все выходные я провела как на иголках. У меня трещала голова, ломило в груди, и тревога — густая и липкая словно мед, обволакивала с ног до головы. Красной змеей кружились дурные предчувствия.
Денис несмотря на то, что я просила его больше не писать не звонить и вообще ничем не напоминать о своем существовании, в воскресенье вечером прислал сообщение:
Как-то слишком уж синхронно все вокруг воспылали желанием пообщаться со мной…
Я проигнорировала его. Не ответила ни на послание, ни на последующие звонки, отправив новый номер в черный список.
Единственным светлым пятном в этом тревожно сгущающемся грозовом облаке был Влад. Стоило вспомнить маленькие ручки и доверчивую улыбку, как на душе становилось жарко от непередаваемой нежности к этому малышу. Столь острой и всеобъемлющей, что порой становилось страшно. Как я буду жить без него, если все закончится? Как дышать, если он будет не рядом со мной?
От этих мыслей шла кругом голова.
Я была похожа на расплавленное желе и не понимала саму себя. Все так хлипко, с надрывом. Я будто двигалась в потемках, а вокруг меня что-то происходило. Что-то неправильное.
В понедельник я вышла из дома чуточку раньше. Буквально на десять минут. Но именно благодаря этому избежала разговора с Денисом, который с утра пораньше подкатил к моему подъезду.
— Он опять приехал, — сокрушенно сообщила Ольга по телефону, — настырный какой. Почему не оставит тебя с покое?
— Влюбился, наверное.
Автобус тоже подъехал чуточку раньше, и я благополучно заняла место у окна.
— Скажешь еще тоже…
— Других вариантов у меня нет. Расстались, пожил раздольной жизнью, понял, что лучше меня нет на свете, и теперь хочет обратно.
— И ты примешь?
— Давно ли я стала всепрощающей девой? Ты же меня знаешь. Предателей я не прощаю. Никогда.
— Знаю, — после секундной паузы выдохнула она, потом еще тише повторила, — знаю…
Подъехав к нужной остановке, я немного успокоилась — грела мысль, что вот-вот окажусь рядом с Владом. Волнение острым иглами коловшее на протяжение всех выходных чуть утихло. Я даже подумала, что этот странный тревожный период подошел к концу, а потом у слышала надменное, злое:
— Так вот, значит, кого он притащил.
Я запнулась и в полнейшем недоумении обернулась к серой машине, стоявшей недалеко от дома Бессонова.
Передняя дверь была распахнута, и мне предоставилась возможность лицезреть, как из салона выскакивает брюнетка в кожаной куртке, подбитой коротким белым мехом, облегающем платье и высоких сапогах на шпильке.
Она выглядела дорого… но в тоже время доступно. И смотрела на меня с такой злостью, будто я ей машину поцарапала.
— Простите? — не поняла я.
— До меня докатились слухи, что Тимур привел в дом женщину. — она скривила губы и окинула меня брезгливым взглядом, а я похолодела от жуткой догадки.
Это она? Мать Влада? Та женщина, с которой у Бессонова сложные отношения, и к которой он ездит в другой город?
— Я просто работаю тут.
— Просто работаешь? Теперь это так называется? — зло рассмеялась она, — и чего он в тебе только нашел? Бледная немощь.
— Простите, мне некогда, — я направилась к воротам, но она с проворностью паучихи оказалась впереди и преградила мне путь.
— Что ж ты не сдохла? — прошипела незнакомка, подступая ближе, — никто бы не расстроился.
Ворота скрипнули и нам навстречу выскочила бледная как смерть, перепуганная Тамара:
— Ксения! Не разговаривайте с ней! Не надо!
Следом за ней к нам ринулся мордоворот-охранник.
— Знаешь, где он был, пока ты словно овощ, валялась на больничной койке? Со мной! И сейчас, каждую свободную минуту он проводит в моей постели.
— Я не понимаю, какое мне дело до ваших постельных приключений, а вам до моего здоровья.
Ее лицо растерянно вытянулось, потом в глазах проступило удивленное понимание:
— Ты ведь не помнишь? — звонко рассмеялась она, — ни черта не помнишь! А я не верила.
— Ксения! — кричала Тамара, — не надо!
Охранник обогнал ее. Первым подскочил к нам и рывком отшвырнул от меня заливающуюся хохотом девицу.
Ей было так весело, что аж тушь потекла от смеха.
— А ну проваливай отсюда! — обычно спокойная домработница с необычайной яростью набросилась на темноволосую, — чтобы ноги твоей тут больше не было! Не смей приближаться к ней.
Приятно, когда тебя защищают, но… в этот раз защита опоздала.
Удар в висок, такой острый, что перед глазами заплясали кровавые круги. Меня затошнило и вывернуло наизнанку от нестерпимой боли.
За миг до того, как тьма накинулась и поглотила меня, я узнала смеющуюся мерзавку. И вспомнила.
Это не мать Влада.
Это та женщина, ради которой муж меня предал.
Глава 10
Смирение никогда не было моей сильной стороной. Я привык брать, прогибать, заставлять других делать так, как надо мне. Так как я хочу.
Но сейчас все мои «хочу» и «надо» разбиваются о каменную стену реальности.
Вселенной похер на мои привычки, у нее свои правила игры.
Я в машине. В самой что ни на есть жопе мира, возле парка. И я приехал сюда не для того, чтобы гулять или кормить и без того разожравшихся уток.
Я приехал, потому что не могу иначе. Потому что невыносимо. Потому что каждый день меня выворачивает наизнанку от собственного бессилия. От невозможности исправить ситуацию и переломить ее в свою сторону.
Я приехал сюда, чтобы увидеть ее. Знал, что она там, бродит где-то по дорожкам с молодым парнем, который смотрит на нее, как щенок на сахарную косточку. Улыбается ему так, как раньше улыбалась только мне. Смеется.
От одной мысли, что сучонок смел держать ее за руку, во мне просыпалось желание убивать.
Никто не имел права ее трогать. Никто.
Даже я…
Несмотря на то, что внутри все кипело, я продолжал сидеть в машине, слово цепной пес. Выходить — нельзя, потому что тогда я пойду следом за ними. Увижу, как держатся за руки, и сорвусь.
Нельзя.
Закрыв глаза, я откинулся на спинку сиденья. В голове шум и сотни обрывочных мыслей, в груди черт знает что. Смесь ярости, ревности и отчаяния.